Он был удовлетворен тем, что она сдала позиции. Ему подумалось, что теперь его успех упрочился: во всяком случае, один из способов решения споров найден и уже проверен.

Она же снова ощутила себя одинокой, несчастной, кого не понимают, не хотят понять. Чего еще от нее хотят? Ведь она уже поддалась, уступила, но ее опять обманули – требуют новых уступок, на которые она не хочет, не может пойти. И не пойдет...

Карлейль был уверен, что одержал внушительную победу над Джиллианой, познав ее слабину, и спешил использовать полученное преимущество. Для ее же блага, искренне считал он...

Вскоре он поднялся с постели, а когда вернулся, Джиллиана уже дремала. Однако нашла силы приоткрыть глаза и прошептать:

– Все равно я не сдамся...

И провалилась в сон, а Карлейль раздраженно повернулся на бок, но, прежде чем уснуть, истово помолился, чтобы она поборола свое зловредное упрямство и неуступчивость раньше, чем его любовь к ней даст трещину и канет в вечность.

Агнес проснулась, как нередко с ней бывало, с песней на губах, а сегодня еще и с уверенностью, что в их доме, в их семье все наладилось. Брат Урлдеф заявил, что уже подумывает о возвращении в аббатство Мелроуз, а Джейми Джилли снова принялся строить планы скорой свадьбы. День казался еще более весенним, чем предыдущий, и вообще все обстояло лучше некуда.

Однако к середине дня стало ясно, что далеко не все так уж хорошо, а ближе к вечеру – что дела обстоят хуже, чем когда бы то ни было. Исчезла даже внешняя сторона кажущегося благополучия.

Утром Карлейль встал раньше обычного и во исполнение собственного решения удалил из дома все вещи, так или иначе связывающие Джиллиану с военной жизнью: ее оружие и одежду – включая отцовский меч, кольчугу. Кроме того, отдал приказание груму забрать из конюшни коня Галаада, подаренного Джиллиане, и отвести его в долину Обервен к одному из тамошних арендаторов.

Выполнив все намеченное, он подкрепился и затем спустился на поле, чтобы позаниматься с мужчинами военными упражнениями.

Тем временем проснувшаяся Джиллиана обнаружила исчезновение оружия и доспехов и пришла в такую ярость, что вынуждена была опуститься на пол, чтобы справиться с дыханием, а заодно попытаться обдумать случившееся и как ей себя вести дальше. Джиллиану колотила дрожь, впрочем, не очень мешавшая принять рискованное решение.

Что ж, если он хочет войны, он ее получит!.. Таким был главный и единственный ответ Джиллианы.

Встав с пола уже другим человеком, с холодным и спокойным рассудком, она неторопливо натянула мужскую одежду – рубаху, штаны, которые, слава Богу, не унесли, так же как и кожаную куртку под доспехи и рейтузы, – и спустилась в холл, где съела всего-навсего один кусок хлеба с сыром.

Агнес, увидев Джиллиану и сразу почуяв неладное, обеспокоено спросила:

– Что случилось, дорогая?

Джиллиана проглотила оставшийся кусок сыра, запила водой и мрачно ответила:

– Ваш брат снова оскорбляет меня, Агнес, и такого оскорбления я не могу стерпеть.

– Уверена, вы его не так поняли, Джилли. Я знаю только одно: он очень любит вас и беспокоится о вашем благополучии, – уверила ее Агнес.

– Ничего подобного! Его больше волнует собственное благополучие, – резко ответила Джиллиана, уже к середине фразы понимая, что не совсем права, но решив довести мысль До конца. – А я не хочу позволить ему так ко мне относиться.

Она не могла, не хотела поведать здесь никому то главное, что движет ею и во многом определяет ее поведение, – о своем отце, о том, что с ним произошло: ведь если она скажет, то это может помешать найти предателя, потому что он, несомненно, где-то здесь, поблизости... Возможно, в соседнем замке...

Она была уверена, что только один Уолдеф знает, что она дочь казненного англичанами и преданного своими соплеменниками Уильяма Уоллеса, и не подозревала, что Карлейлю все известно. Знай она о его осведомленности, пожалуй, еще сильнее озлобилась бы против него, ибо ожидала от него помощи и понимания. А он занят только тем, чтобы подчинить ее себе с помощью своих уловок и приемов, которые иные люди называют любовью, но за которыми чаще всего никакой любви нет... И поскольку он упорно не оставляет мысли превратить ее из орудия справедливой мести в бессловесное домашнее орудие для так называемой любви и никак не желает считаться с тем, что любит и предпочитает она, ей не остается ничего другого, как совершить нечто необычное, из ряда вон выходящее... Да, да, такое, чтобы он уразумел наконец раз и навсегда, что ее нельзя подчинить, нельзя заставить делать что-то без ее желания...

Немного успокоившись, она отправилась в конюшню, однако не обнаружила там своего Галаада, и снова ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и немного остыть. За ее настроением с некоторым беспокойством наблюдал один из конюхов, обратив внимание, как она сидит на охапке сена с несчастным лицом, сжимая и разжимая кулаки. А кончилось тем, что она поднялась и повелительным тоном произнесла:

– Оседлайте для меня Саладина!

Бедняга пробовал протестовать, но она вконец напугала его угрозой, что тогда поедет на неоседланном скакуне, и конюх скрепя сердце выполнил ее повеление, моля Бога, чтобы здесь чудом вдруг появился хозяин. Тот не появлялся.