– А у Вас, господин д'Артаньян, надеюсь, есть любовница? – спросила я.

– Ах! – нежно вздохнул, словно он не усатый гвардеец, а воспитанница монастыря, д'Артаньян. – Можете ли Вы быть настолько жестоки, чтобы предлагать мне подобные вопросы, мне, который с тех пор, как увидел Вас, только и дышит, только и живет Вами и для вас?

Слишком красиво, чтобы быть правдой. Женщина у него явно была, да, наверное, и не одна. Ну ладно, пусть будет так, как он говорит.

– Так Вы меня любите?

– Неужели мне надо говорить об этом, неужели Вы не заметили этого сами? – вскричал д'Артаньян во весь голос.

За стенкой у Кэт что-то упало.

– Да, но Вы знаете, что чем больше в сердце гордости, тем труднее покорить его.

А что Вы на это скажете, господин гасконец? Что-то очень гладко идет наша душещипательная беседа.

– О, трудности не пугают меня! – уверенно, с видом человека, знающего предел своих возможностей, заявил д'Артаньян. – Я страшусь только невозможного.

– Для настоящей любви, – вздохнула я, – нет ничего невозможного.

– Ничего, сударыня? – сделал удивленное лицо д'Артаньян.

– Ничего, – повторила я.

Гасконец в одно мгновение очутился вместе со своим стулом значительно ближе ко мне, чем был до этого. Ого! Так гарцевать на мебели может только кавалерист.

– Послушайте, – сказала я, стараясь хоть немложко отодвинуться. – А что бы Вы сделали, чтобы доказать мне любовь, о которой говорите?

– Все, – заявил с придыханием д'Артаньян. – Все, чего бы Вы от меня не потребовали. Приказывайте – я готов повиноваться!

– Всему?

– Всему!

Ну-ну, обычно с таким жаром такие обязательства выдают люди, которые не собираются их выполнять.

– Хорошо, – сказала я с нажимом и сделала такой же кавалерийский маневр со своим креслом, как только что д'Артаньян. – В таком случае поговорим…

– Я Вас слушаю, сударыня. – Легкий щелчок возвестил, что гвардеец сделал последнее усилие, и наши кресла окончательно встретились.

Я молчала. Последнее письмо де Варда стояло у меня перед глазами. Не письмо, а пощечина.

– У меня есть враг, – сказала я наконец.

– У Вас, сударыня? – вскричал с удивлением д'Артаньян (интересно, а чему тут удивляться, у кого в наше время нет врагов…). – Боже мой, возможно ли это? Вы так прекрасны и так добры!

«Вот именно поэтому» – так и тянуло меня сказать в ответ. Вспомнив последнюю строчку про «целую Ваши ручки», я уточнила свои слова:

– И враг смертельный.

– В самом деле?

– Враг, который оскорбил меня так жестоко, что теперь между ним и мною война насмерть. Могу я рассчитывать на Вас, как на помощника? («С Вашей-то горячей страстью к беспричинным дракам!»)

Д'Артаньян выпрямился и напыщенно сказал:

– Можете, сударыня! Моя рука, как и мое сердце, принадлежит Вам вместе с моей любовью!

Понятно, мне галантно намекнули, что в обмен на любовь я могу рассчитывать на шпагу.

– В таком случае, если Вы так же великодушны, как влюблены…

Я замолчала. Как же сформулировать условия нашей сделки?

– Что же тогда? – не хотел долго ждать д'Артаньян.

– Тогда… тогда Вы можете с нынешнего дня не говорить больше о невозможности.

– Нет, я не вынесу Такого счастья! – вскричал с мальчишеским восторгом д'Артаньян и бросился передо мной на колени.

За стеной опять что-то грохнуло, надо сделать там проверку, что такого неустойчивого напихала неряха Кэт на полки?

Гасконец осыпал поцелуями мои руки.

Что-то неприятное было в этой красочной картинке. Похоже, ни он, ни я не были искренними.

Д'Артаньян резко поднял голову:

– Я готов.

– Так, значит, Вы поняли меня, милый д'Артаньян? – переспросила я.

Понимает ли он вообще, о чем идет речь, милый двадцатилетний мальчик из казарм?

– Я понял бы Вас по одному Вашему взгляду! – с чисто гасконским апломбом заявил он.

– Итак, Вы согласны обнажить для меня Вашу шпагу, – шпагу, которая уже доставила Вам столько славы?

– Сию же минуту, – небрежно заявил д'Артаньян.

Так, а вот теперь пора говорить о цене. Впрочем, что о ней говорить, и так все ясно. Не совместный поход на проповедь он от меня ждет все эти дни, что ходит сюда.