На прикроватной тумбочке — груда снеди. Чего здесь только нет! Золотые кругляши апельсинов громоздятся рядом с кокетливыми заграничными коробочками, винегрет в детской кастрюльке соседствует с россыпью яблок, бананы обнимают палку копченной колбасы.

По нашим временам, вернее ценам, — изобилие!

Фарид глотает голодную слюну, торопится выйти из палаты. Я уже знаю — у парня в Москве нет ни друзей, ни родственников, носить передачи некому… К тому же он тоскует — Мариам сегодня отдыхает после дежурства…

Но все же азербайджанец для меня — загадка. И не только потому, что имеет судимость. Человек, отсидевший в следственном изоляторе, а потом — на зоне, обязательно должен носить отпечаток пережитого. Пусть маленький, едва заметный, в поведении, в отношениях с окружающими, в разговоре, в жестах.

Фарид начисто лишен подобных «отпечатков»… Или умело скрывает их?…

Гена лежит, обложенный подушками, и млеет. Ему покойно и хорошо. Куряка и «такелажник», излив на безногого весь запас ехидных словечек и садистских пожеланий, утихли. Жена, склонившись к его изголовью, что-то нашептывает. Он, смежив бледные веки, слушает и улыбается.

— Вербилин, на перевязку!

Приглашение расплескивает по телу колючую боль. Не хочется не только подниматься, — поворачиваться. То ли еще предстоит, когда хирург примется ковыряться в опухшем бедре, прочищая и смазывая загнивший шов…

И все же нужно идти.

— Фарид, отвези Гену в перевязочную!

Всех в палате — по фамилиям, безногого и азербайджанца — по именам. Заслужили. Один — веселым нравом, услужливостью, второй — беспросветным несчастьем. Кроме того, Гена — ветеран отделения. Пролежишь на больничной койке столько, сколько пролежал он, заслужишь право на дружескую фамильярность.

Лично я не хочу ни многонедельных мучений, ни величаний по имени! В который уже раз кляну себя за слабоволие. Коля Гошев просто поймал меня на крючок. Вполне возможно, что никакого вора в законе в отделении не существует, он — обычная уловка, придуманная для того, чтобы заставить отставного генерала лечиться в больнице.

Из перевязочной почти выползаю. Боль от развороченного шва переползла в грудь, голову, руки. Единственное желание — поскорей добраться до постели, уткнуться носом в подушку и забыться.

Гену еще обрабатывают. Фарид, в ожидании подопечного, сидит на каталке, и что-то мурлычет на родном языке. Настроение у него, похоже — на четверку. Особенно веселиться нет причин — Мариам отдыхает, но и грустить не стоит — не позволяет характер.

Из женской палаты, соседствующей с перевязочной, выходят трое мужчин. В центре — рослый толстяк в распахнутом пиджаке, из-под которого выглядывает арбузоподобный живот. Прилизанные волосы, очки-колеса, аккуратные с проседью усики.

Слева и справа от толстяка — двое «накачанных» ребят в джинсовых костюмах. Взгляды настороженные, правые руки — в карманах. Телохранители. Впрочем, ничего криминального в этом нет. В наше время ни один бизнесмен не выходит из офиса без «прикрытия». Ибо отстреливают наших нуворишей с завидным постоянством и жестокостью.

— Фарид? Здорово, дружан!

Я осторожно присел на кушетку рядом с перевязочной. Поглаживаю разболевшееся бедро, заодно наблюдаю за встречей. Вижу — Фарид бледнеет, сильные руки подрагивают.

— Чего молчишь? Или не узнаешь? Могу напомнить…

Телохранители, остановившись поодаль, внимательно оглядывают проходящих мимо больных и врачей. Служба у них такая — всегда начеку. Толстяк стоит рядом с Фаридом, облокотившись одной рукой на стену.

— Узнал… Здравствуй…

— Молодец, что не забываешь… Кстати, дело к тебе…

Заговорил на непонятном языке, видимо, азербайджанском. Фарид ответил. Спокойная поначалу беседа постепенно накалилась, но собеседники не кричали — говорили напряженным полушепотом, жестикулируя и горячась.

На прощание толстяк бросил короткую фразу на русском языке. Нечто вроде: помни, не сделаешь — пожалеешь!

Троица в прежнем порядке проследовала к лифту. В открывшуюся кабину первым вошел охранник. Второй прикрывал босса сзади. Потом вошли и они.

В коридоре, кажется, посвежело, стало легче дышать. Но отступившая было боль, снова вцепилась в бедро.

Фарид уже не мурлычет, улыбки на лице — как не бывало, голова опущена на грудь.

— Что случилось?

— Ничего, батя… Вот повстречал старого знакомого… С матерью плохо, совсем плохо…

Сразу видно — врет. Разговор шел не о матери, о чем-то другом, более опасном для парня. В голове у меня застряла многозначительная фраза толстяка: «Не узнаешь? Могу напомнить…»

Что напомнить? Когда они с Фаридом виделись раньше? Может быть, на зоне?… «Не сделаешь — пожалеешь…» Что должен сделать Фарид?