Заняв привычно горизонтальное положение, я исподволь наблюдаю за «такелажником». Придерживаясь за спинки кроватей, он осторожно передвигает ноги. Вторая рука — на пояснице. Поддерживает больную ногу. Шаг — отдых, второй шаг — передышка.

Мне кажется, что осторожность вымышлена, наиграна. Петро явно демонстрирует слабость, дрожь в коленях. Слишком цепко хватается рукой за кровать, будто боится упасть. Но не качается, на лице не написан испуг, на лбу не видно пота…

— И давно он так? — трогаю за локоть соседа.

— С полчаса… придуряется, — оторвавшись от картинок в журнале, шепотом отвечает тот. В голосе — неприкрытая насмешка. — Есть предложение, — переворачивается на бок водитель. — Ты, батя, истошным голосом заори: «Пожар!», я рвану в дверь. Ручаюсь, этот придурок меня обгонит. И про моционы позабудет.

Монолог густо пересыпан матом. Будто мясо перцем. Но предложение — высший класс. И я, возможно, согласился бы проделать этот эксперимент — удерживает безногий. Ведь у него со страху инфаркт может приключиться…

— Беру на заметку, — туманно обещаю я. — Сценка получится в стиле американских комедий. Вы, случайно, режиссером никогда не работали?

— С малолетства кручу баранку… А что?

— Здорово получается придумывать разные смешные ситуации…

Мы шепчемся, до предела понизив голоса, и все же «такелажник» почуял, что разговор идет о нем. Злобно сверкнул глазами, добрался до своей кровати и свалился на нее, отирая со лба мнимый пот.

— Потрудился — вира, пора и помайнать, — сообщил он, не глядя по сторонам. — Скоро выписка, нужно потренироваться…

— Вот тебе, батя, и режиссер и актер…

К одиннадцати часам палата преображается. Алексей Федорович тихо беседует в своем закутке с сыном и невесткой. Невестка, совсем еще девочка, пугливо оглядывает палату, будто попала в зверинец, наполненный зверьми-уродами. Особое внимание к Гене. Наталкиваясь взглядом на место, где у нормальных людей находятся ноги, испуганно моргает и отводит глаза.

Петро бережно усадил рядом с кроватью старушку-мать. Она, поминутно вытирая слезящиеся глаза, заботливо оглаживает сына ласковыми словами, стыдливо подсовывает шоколадку.

К моему соседу заявились друзья. Судя по разговору, такие же шоферюги. Мат сыплется ливнем. Из карманов выглядывают горлышки плохо спрятанных бутылок. Насильно уводят его в холл, откуда доносятся полутрезвые их голоса, взрывы хохота. К Гене никто не пришел. Ни жена, ни брат. Все понятно — родня носится по городу и области в поисках богадельни или пансионата для увечных, им сейчас не до свиданий. Подпирают сроки. До выписки, обещанной начальником отделения, остается меньше недели.

Калека лежит на спине и грустно разглядывает потолок. Улыбка, добрая, наивная слиняла с его лица, обнажив болезненную бледность. Нос заострился, бесцветные глаза тускло поблескивают, пальцы рук нервно перебирают край одеяла.

Ко мне тоже никто не пришел. Наташе вход в больницу строго заказан. Гошев появиться не может. Его трансформация в невропатолога, потом терапевта в перспективе — в «племянника» равнозначна окончательному провалу. Если он уже не произошел с подачи Нефедовой…

Белой птицей радостно влетает Мариам. При виде пустой койки Фарида недоуменно оглядывается. Где же парень? Почему его нет ни на месте, ни в коридоре?

Разминулись бедные влюбленные…

— Чего оглядываешься? — фырчит Алексей Федорович, нагло держа на виду горящую сигарету. Дескать, ничего со мной не сделаешь, поскольку — суббота, посетителей постесняешься. — Ищет тебя Фаридка, ног язвенных под собой не чует. Небось, побежал к воротам, оглашенный… Ну, что за народ пошел, скажи на милость…

— Точно, — отрывается от беседы с матерью разнеженный Петро. — Все — майна да майна…

— Фариду нельзя много ходить, — пытается объяснить свое беспокойство девушка. — Ноги у него больные…

— А у меня, что, здоровые? — откидывает одеяло куряка. — Почему-то никто обо мне не заботится… Вишь, сынок, какое у нас в больнице равноправие? Аж тошнит! Одному — бублик, другому — дырка от бублика… Кто это сказал? — Ничем не заполненная пауза. — Бревно ты неошкуренное, сынок. Маяковский выразился. Кормил-поил дурака, а он ни внука сделать, ни поэзию запомнить…

В палату заглядывает Фарид. При виде девушки на его губах расцветает радостная улыбка.

— Вот ты где! Как же мимо меня проскользнула? Я спускался в вестибюль, всех спрашивал…

— Над твоей головой пролетела, — тоже смеется Мариам, — возьми передачу… подарок…

Фарид принимает из рук девушки аккуратно перевязанный розовой ленточкой пакет, жмурится от удовольствия. Не стесняясь окружающих, обнимает медсестру. Не страстно, не крепко — бережно. Словно она не человек, а распустившаяся роза, которая при грубом обращении потеряет свои лепестки.