Что я могу советовать? Укрыться простыней, заткнуть уши и дышать через раз. Желательно, под подушкой.

Остается порасспросить словоохотливого банкира о его коллегах, устроивших в больницу иногородних больных. Предварительно выдав парочку профессиональных советов. Главный из них — уйти из сферы бизнеса и заняться более безопасным делом. К примеру, подметать дворы или катать по Москве на своей машине приезжих.

Ни того, ни другого сделать не удалось. В «курилке» появилась Нефедова. С прилипшей к одутловатому лицу сладкой улыбкой и любопытно поблескивающими глазками.

Пришлось ретироваться, оставив на съедение женщине растерявшегося банкира… Все, с меня хватит! Завтра же попрошу начальника отделения прописать даме постельный режим либо упрятать ее в «карантинную» палату на одного больного…

В палате — полный сбор. Кроме Фарида, тот, как всегда, дежурит вместе с Мариам. И это бесит куряку.

— Фаридка снова кобелится? — ловко подбрасывает тему Петро. — Как только не надоест парню — вира-майна. Даже язвы и те не мешают…

— А они пристраиваются, — лениво сплевывает на пол Алексей Федорович. — Одно слово — умельцы. Не то, что мой придурок. Глядишь, Фаридка на самом деле заделает дюжину пацанят. Мужик южный, горячий… Как ты, друг, говоришь; вира-майна, еще раз — вира, и все — готов баланс/… Кстати, ты ничего не заметил?

Петро непонимающе моргает… Дескать, куда мне, мужику, неотесанному, что-то там, замечать? Под дурачка рядится? Зря старается — он уже приоткрылся и мне отлично известно, что он вовсе не дурачок.

— Ох, и народец пошел, — презрительно вздыхает куряка, выбрасывая в сторону соседа огромное облако дыма. — Потому и деторождаемость у нас не на высоте… Я спрашиваю: на каком Мариамка месяце? Уразумел?

— А-а, — тянет «такелажник», но я снова ловлю в его глазах насмешливый огонек. — Вот ты о чем… Не знаю, не специалист… Что, заметно?

— Разжуй тебе, обслюнявь да положи в рот… Сам определить не можешь что ли? Сколь твержу: будь повнимательней, а тебе — до лампочки!… Думаю, месяца четыре, ежели не больше. Растет «арбуз», растет!

Я слушаю грязные откровения как-то вскользь. В голове — совсем другие мысли… Что предпримет Гошев, когда я расскажу ему о сегодняшних событиях? Наденет наручники на «такелажника»? А за что? Ни грабежей, ни мошенничества, ни убийств на нем, похоже, не висит… Административное задержание в соответствии с недавним Указом Президента? Но это означать полное бессилие, ибо обрубит концы, ведущие к остальным членам банды.

Нет, на такое Николай не пойдет! Это не твердолобый Серегин и не авантюрист Адилов!

Мои тревожные мысли соседствуют с вздохами Гены, с его невнятным бормотанием. Калека сам с собой спорит, беседует, сам себе что-то доказывает…

Мало ли довелось мне на нелегком пути сыщика встречать несчастливых людей, израненных беспощадной судьбой и в прямом, и в переносном смысле слова. А тут — прилепился безногий, не оторвать. Так и колет в сердце, так и колет…

— Кончай стонать! — раздраженно прикрикивает, приподнимаясь на локтях, Алексей Федорович. — Подумаешь, баба не пришла — горе какое! Лучше о себе подумай, что жрать станешь, как жить дальше? От бабы не жди помощи, особо от такой сдобной, как твоя мамзелька. Посадит тебя в кладовку, а сама в спальне станет с другими мужиками играть в майна-вира…

— Давайте лучше поговорим о погоде? — предложил я, с трудом сдерживая рвущееся наружу негодование. — Дождь за дождем торопится, едва солнце выглянет — снова тучи. Земля уже, небось, до самой середины промокла, все льет да льет…

— Ты, батя, не лезь, куда не просят! — окрысился куряка. — Чай, не с тобой говорим. Вот и помалкивай в тряпочку…

Эх, заорать бы на наглеца в полный голос, окрестить его по матушке-батюшке… Заковать хама в наручники, бросить поперек кровати, ударами дубинки раздвинуть руки-ноги… И любоваться искаженным от страха лицом…

Сейчас даже на ругань я не имею права. Разве только — про себя…

— Вот я и говорю, — как ни в чем не бывало, снова поворачивается бухгалтер к Гене. — Один-разъединственный тебе путь, горемыка, — с шапкой на паперть… Подайте, Христа ради, увечному, пострадавшему на ниве человечности и советского патриотизма, — гнусаво захрипел он и тут же весело рассмеялся — завизжал, запищал. Петро подобострастно загрохал. — А что, идея! — Алексей Федорович сел на кровать, свесив белые худые ноги. Оживился, представив себе Гену возле входа в церковь, выставившего на всеобщее обозрение страшные свои обрубки. — Сиди-посиживай заместо работы, уродство людям показывай да денежки в карман складай… Житуха!