С другой стороны, чистым альтруизмом и беспокойством о пропавшем Холмском дело тоже не ограничивалось. Вернее будет сказать, что кровь доктора Белинского будоражила гремучая смесь из любопытства, человеколюбия, желания восстановить справедливость – и интеллектуального азарта. Однако и для самого Вени оставалось загадкой, почему особа с командирским голосом, которая сегодня приезжает к Сорогину, каким-то образом поможет доктору Белинскому выйти на след пропавшего Данилы Холмского! И тем не менее он отчего-то надеялся на это.

Но эта загадка была, так сказать, второй очереди. И ответ на нее можно было получить, лишь разгадав загадку номер один: где, у которой из двух сорогинских квартир следует подкарауливать командиршу.

На Автозаводе? На улице Минина? В центре? На окраине?

Голову сломаешь!

Помучившись немного, Веня усилием воли сдержал свой порыв вскочить в маршрутку, которая следовала на Сенную площадь и должна была проехать как раз мимо того самого дома на улице Минина, где встретил свой смертный час Сорогин, и перебежал через площадь Свободы. Потому что маршрутки на Автозавод шли именно с противоположной стороны.

Тут он не дал себе помешкать ни минуты и, словно опасаясь передумать, вскочил в сто первую, конечная остановка которой находилась в двух кварталах от улицы Маршрутной. Маршрутка на Маршрутную! Звучит, не правда ли? И в ту же минуту, как Веня оказался в салоне, дверцы «пазика» закрылись, и он тронулся с места.

«Это судьба! – наставительно сказал себе Вениамин. – Обратной дороги нет. Значит, я сделал правильный выбор!»

И он стал всячески укреплять себя в этом убеждении, на всякий случай усевшись на заднее сиденье и покрепче держась за него обеими руками – чтобы не поддаться колебаниям и не сбежать на улицу Минина.

Нет, ну в самом деле, что за глупости? Вполне может быть, что о квартире, в которой был убит Сорогин, московская гостья не имеет представления. Что с того, что на определителе был ее телефон? Она могла знать номер телефона, но не знать адреса; в конце концов, сам Сорогин мог ей позвонить за несколько минут до того, как Вятский ткнул его ножом в сердце!

Что-то подсказывало Вене: в той квартире Сорогин не жил, лишь пользовался ею, как кратковременной явкой. И дело даже не в Вениной интуиции. Достаточно призвать на помощь элементарную логику: не может в квартире писателя (а Сорогин как-никак пробавлялся именно этим ремеслом) не быть компьютера! Пусть это окажется даже ноутбук, но и его не видел Веня, пока от нечего делать скитался по комнатам в ожидании милиции. И даже если Сорогин, предположим, был до крайности несовременен и писал на машинке, а то и вовсе от руки, то Веня не обнаружил ни пишущей машинки, ни бумаги. И вообще, квартира производила впечатление необжитой.

Об автозаводской квартире московской гостье определенно известно. Эта пренебрежительная реплика: «Мальчик с горьковского Автозавода...» И вообще, улица Маршрутная – официальный адрес Сорогина. В любом случае, даже если дама-командирша сначала поедет на Минина, она уткнется в опечатанную дверь. И воленс-неволенс ринется на Автозавод. То есть караулить детективу Белинскому надо именно там. И сразу готовиться к тому, что караулить придется долго: даже если поезд не опоздает и москвичка прямиком, без заезда на Минина, отправится на Автозавод, это займет у нее минимум час. Маршрутки сейчас, воскресным вечером, ходят абы как! Ну а если она сперва на Минина поедет, то надо прибавить еще минут сорок, так что набирайся терпения, доктор Белинский. И отключи мобильник, чтобы тебя не бомбардировало звонками возмущенное семейство. Потом, возвращаясь из своего рейда, он еще успеет придумать какое-нибудь убойное оправдание, чтобы заставить притихнуть всех: и жену, и тещу, и Гошку с Мишкой.

Потом! Как говорят те же англоязычные люди, «мы будем думать о том, как перейти мост, когда подойдем к нему». А пока – вот улица Маршрутная, вот и нужный дом.

Домик оказался трехподъездный и двухэтажный. Белинский бывал в таких домах, построенных пленными немцами после войны. В центре тоже много подобных сооружений сохранилось, но там они все же выглядели попрезентабельней. Здесь же...

На первом этаже зияло окно нараспашку, и доктор, проходя мимо, увидел стол, заставленный пивными бутылками и заваленный закуской. Вот именно заваленный, никак иначе. Еще там пел блатным голосом какой-то эстрадник, но, перекрывая музыку, беседовали трое. Из десяти слов семь были матерными, причем уныло, однообразно матерными. Люди матерились, словно сплевывали шелуху от семечек, – привычно, на уровне рефлекса.

Доктора со «Скорой» мало чем можно прошибить, однако сейчас Белинский был не «при исполнении», и его вдруг пробрала глубокая тоска. Он вообще ненавидел матерщину, он и пиво ненавидел, между прочим, потому, что оно опускает человека, высвобождает в нем тупость, глубоко запрятанную под наслоениями элементарной цивилизованности. Именно пивная тупость страшна. Тупая злоба, тупая, натужная веселость. Прокисшая вонь, которая вырывается изо рта при каждом слове. Осоловелые глаза, набухшее брюхо. И диарея, назойливая, бесстыдная... Бр-р!

С другой стороны, что еще делать воскресным вечером на автозаводской окраине, как не заливать мозги пивом? Кстати, нелюбимый доктором Белинским писатель Максим Горький в романе «Мать» изобразил в точности такой же тупой, залитый водкой (вся разница!) мир русских мастеровых. Нижегородских, кстати! Да неужели ничто не меняется в России?! И не изменится – никогда?

Вене вдруг стало до того противно от матюгана, который беспрерывно несся из окна, что захотелось немедленно оказаться как можно дальше отсюда. Даже любопытство как-то свернулось и брезгливо заткнуло уши.