Герфегест за время своего ученичества успел затвердить это нехитрое правило настолько крепко, что без всякого участия рассудка определял замыслы противника. Иное дело – Матагевд. Он, похоже, был почтительным сыном пути правды. Даже слишком почтительным.

Обманы удавались ему плохо. Отражая удары, он делал слишком широкие замахи правой рукой, сильно раскрывался и подставлял свое мускулистое, но негибкое тело для изысканных и легких ударов Герфегеста. Один такой удар достиг его левого запястья. Если бы не стальной наруч, он остался бы калекой.

«Легко отделался», – отметил Герфегест и, не давая Матагевду опомниться, приблизился к нему на два шага. Усыпив бдительность Матагевда ложной защитой, он вонзил клинок в его левый бок.

Сильнейшие разом шумно вздохнули. Один лишь Ламерк не выказал своих чувств. Он, казалось, наблюдал за поединком без всякого интереса. Все кончилось как-то слишком неожиданно. Герфегест наклонился над Матагевдом. Гамелин дышал. Он, разумеется, был жив.

«Задета только селезенка», – отметил про себя Герфегест, осмотрев нанесенную рану. Ему вовсе не хотелось отправить в Святую Землю Грем дядю своей возлюбленной.

Матагевд открыл глаза. В ответном взгляде Герфегеста не было ни алчности, ни жестокости.

– Я преклоняю перед тобой колени, Конгетлар, – прохрипел Матагевд и, поднеся к белым словно мел губам край плаща Герфегеста, поцеловал его.

Но Герфегест не слышал его слов. Он был привлечен другим. Среди шелеста одежд, среди мягких посапываний мехов и парчи он различил звук, причину которого он определил тотчас же.

Жужжание стали. Полет стального клинка. Его ни с чем не спутаешь. Но почему молчит Хармана?

Герфегест не потерял ни доли секунды. Он присел на корточки быстрее, чем клинок впился ему в затылок. В иное время и в ином месте он успел бы даже повернуться навстречу опасности и на лету перехватить метательный кинжал, пущенный ему в затылок Ламерком, плешивой овцой стада Гамелинов. Во время тренировок в Белой Башне он проделывал этот трюк десятки раз.

Но тренировки это одно, а действительно неожиданный, предательский бросок – совсем другое. Кинжал, проскользнув мимо цели, ударился о дальнюю стену Нефритовой Гостиной. Сильнейшие проводили его затравленными взглядами. Самые умные приготовились к худшему. Самые глупые, впрочем, даже не успели сообразить, что произошло.

Секунду спустя все четыре метательных кинжала Герфегеста полетели к цели, прочертив в воздухе стальные линии, соединяющие Последнего Конгетлара с Ламерком.

Еще секунду спустя Ламерк, пораженный одновременно в сердце, правую руку, левый глаз и пах, упал, харкая кровью.

Герфегест был вне себя от ярости. «И этот человек, назвавший Конгетларов негодными трусами, а себя освободителем Синего Алустрала от наемных убийц, бросает кинжал в затылок воину, склонившемуся над телом поверженного, но пощаженного врага!»

Герфегест стремительно приблизился к Ламерку и снес ему голову. Быстрее, чем успел понять, что этого делать не следовало.

Повернувшись к Сильнейшим, убийца увидел разительную перемену в своем положении.

Разумеется, Ламерк сделал то, о чем тайно мечтал любой из Сильнейших. Сколь бы подл ни был бросок кинжала в спину, он отвечал велениям сердца многих Гамелинов. Теперь для дальнейшей сечи нашелся подходящий повод. Ламерк подал сигнал к бунту и его сигнал был принят с благодарностью!

Вид обессиленной магическим действом госпожи Харманы придал Сильнейшим наглости. Они, только что присягавшие Герфегесту на верность, схватились за мечи.

Хармана полулежала на троне и уже не видела ничего из того, что происходило. Остатка ее силы хватило лишь на то, чтобы дождаться победы Герфегеста. Ветер Вечности овевал ее лицо. Глаза ее были закрыты, а в лице не было ни кровинки.

Герфегест поднял меч. Неужели снова битва? Выходит, пока он не покончит со всей Дюжиной Сильнейших, не видать ему расположения Дома Гамелинов?

Двое самых молодых выступили вперед. «Что ж, значит, они будут первыми во втором круге смерти», – вздохнул Герфегест, становясь в оборонительную стойку и отходя к стене, чтобы обезопасить свой затылок от новой порции метательных кинжалов.

Вдруг двери Нефритовой Гостиной распахнулись и внутрь вошел, а точнее влетел, подобно юркому морскому бризу, юноша, которого Герфегест узнал тотчас же.

«Никогда не забывается лишь первая женщина. Но всякий противник помнится до смерти», – так говорили Лорчи и в этом Герфегест был с ними согласен. Невозможно было забыть красивое лицо Артагевда и его сломанный нос!