– Первый я вернул на место, а второй… - Конан распустил завязки своего кошеля, - второй - вот!

На огромной пухлой ладони Сирама камень казался небольшим, хоть был он размером без малого с кулак. Багряный шар сиял в лучах утреннего солнца, и Конану чудилось, что стоит коснуться его, и камень вспыхнет колдовским огнем, испустит фонтан пламенных искр, загорится, запылает, как павшая с неба звезда… Он вздохнул и мрачно уставился на подделку.

– Настоящий рубин, чистого оттенка, большой, - произнес шемит.
– Немалая ему цена, хоть камень и не волшебный!

– Бери его себе и считай частью платы за свой труд. Кром! Я отдал бы сотню таких рубинов за истинный талисман! Да что там сотню - все камни из своей сокровищницы!

– Кстати о сокровищнице… - Сирам, покачивая ладонью, любовался игрой и блеском огромного кристалла.
– Ты помянул, владыка, что побывал в сокровищнице вместе с принцем шесть дней назад. А кто еще туда спускался?

– Никто. Никто - до позавчерашней ночи, когда мы поймали там койфитскую крысу!

– Ты уверен?

– Погоди… - Конан, припоминая, наморщил лоб.
– Вслед за мной туда ходила королева… на следущий день… Ей были нужны самоцветы, чтоб украсить доспех и оружие принца - панцирь, шлем, щит и меч. Она тоже выбрала рубины. Красный цвет Конну к лицу.

– Твоя властительная супруга не проверяла талисман?

– Нет. Она сказала бы мне об этом.

– Жаль! Если б она коснулась камня, и он не вспыхнул в ответ, мы бы точно знали день похищения… Ну, ничего!
– Сирам спрятал рубин под подушку и поманил к себе хитроглазого Альяса.
– Пойдешь в город, сын мой, - распорядился он.
– С собой возьми Хартара, Хабиба и Тульпу. Побродите по базарам и дорогам, заглянете в лавки, в кабаки и в веселые дома, пошарите на постоялых дворах и у причалов, на берегу Хорота… Сроку даю вам от сегодняшнего полудня до завтрашнего вечера. Узнайте, не привозил ли кто в Тарантию снадобье из черного лотоса или иное колдовское зелье, не продавал ли его тайком, и не походил ли сей продавец на стигийца. Стигица тоже попробуйте найти. Он высокий, смуглый и тощий, в черной хламиде, и имя ему - Нох-Хор. Разыщете, следите издалека и осторожно, ибо подозреваю, что он искусный маг, и коль заметит вас, то обратит в жаб либо пауков. Понял, сын мой?

Хитроглазый кивнул.

– Может, отпустишь с нами Салема, хозяин? Из него получилась бы преогромная жаба!

– Салем мне нужен здесь, ибо он займется Иракусом и послами, - пояснил шемит, поворачиваясь к Конану.
– Сегодня и завтрашним утром я буду думать, а после обеденной трапезы пусть их привезут ко мне. Не всех сразу, сперва аргосца Алонзеля и Каборру с Мантием Кроатом. Попозже, вечером, я потолкую с кхитайцем. Прикажи, владыка, чтоб их доставили сюда.

Конан почесал в затылке.

– Многого хочешь, почтенный Сирам! Не так-то это просто! Они еще посланцы, а не узники в Железной Башне.

– Так ведь и дело твое непростое, - ответствовал шемит, колыхнув огромным животом.
– Очень непростое, господин мой! Так что забудь, кто они, посланцы или узники, и пусть твои люди привозят их ко мне.

Возвращение в Тарантию было недолгим, ибо усадьба Сирама располагалась поблизости от городских стен, и даже пеший путник одолел бы это расстояние за седьмую часть дня. Что же касается Конана, то его нес быстрый и сильный жеребец, завидев коего всякий спешил свернуть к обочине, освобождая путь. Одни узнавали своего владыку и почтительно кланялись, благославляя его именем Митры, других пугал воинственный вид всадника на черном скакуне, третьи принимали его за вестника, торопившегося в столицу по важным государственным делам. Но каждый, даже незнакомый с обличьем короля, не сомневался, что этому воину лучше уступить дорогу, ибо выглядел он величественно и грозно.

Конан, не обращая внимания на путников, спешивших к городским вратам, наслаждался стремительной скачкой. Чувства его пришли в равновесие, тревога рассеялась - то ли благодаря нескольким чашам офирского, то ли в результате беседы с искусником-шемитом. Этот Сирам, несмотря на нелепый вид и странные привычки, вызывал у киммерийца доверие; вероятно, он и в самом деле являлся человеком сноровистым, хитроумным и понаторевшим в своем ремесле. А значит, как и советовала Зенобия, поиски пропавшего талисмана были теперь в надежных руках. Это успокаивало Конана; во-первых, он выполнил желание своей королевы, а во-вторых, шемит мог добиться успеха в самое ближайшее время.

Если только противник окажется ему по зубам… Шемит, бесспорно, был неглуп, но ему ли тягаться с магом Черного Круга? С этим стигийцем Нох-Хором, маячившим смутной тенью за спиной недоумка Лайонеля? А может, подумал Конан, тень эта была еще могущественней, еще страшней, чем мнилось ему?

Как-то давно Хадрат показал ему монету - очень древнюю, с истончившимися краями и стершейся насечкой. Но изображение на одной ее стороне было удивительно четким - непроницаемое лицо бородатого мужчины, надменное и величественное, застывшее в холодном спокойствии. Эти черты Конан видел не только отчеканенными в серебре; Ксальтотун, оживший спустя три тысячи лет, пленил его, говорил с ним, грозил… Ксальтотун, повелитель Ахерона…

Эту империю магов, владевшую некогда землями Офира, Немедии и Аквилонии, уничтожили пришедшие с севера хайборийцы. Чародеи Ахерона практиковали некромантию и тавматургию, самое омерзительное колдовство, самое жуткое чародейство, коему они обучились у демонов мрака; более страшных созданий Гирканский материк не знал со времен Великой Катастрофы. Но, хоть все они были искусны и сильны, ни один из них не мог сравниться искусством и силой с могущественным Ксальтотуном из Пифона.

Что, если он восстал к жизни второй раз? Восстал и снова завладел огненным Сердцем бога?