– Эй, вы что?
– воскликнул тот.

Средним пальцем Бьюкенен нащупал нужный нерв.

– Эй, - повторил Алан.

Бьюкенен надавил.

Алан закричал. Он дернулся от боли, машина вильнула, задние колеса занесло на мокром скользком асфальте сначала в одну сторону, потом в другую. Позади них и на полосе обгона другие водители с перепугу тоже начали вилять и сигналить.

– А теперь вот что, - произнес Бьюкенен.
– Вы либо заткнетесь, либо узнаете на собственной шкуре, каково потерять управление автомобилем при скорости пятьдесят пять миль в час.

Лицо Алана приобрело цвет бетона. От страшной боли челюсть его отвисла. Лоб покрылся бисеринками пота от усилий выровнять машину.

Он кивнул.

– Прекрасно, - сказал Бьюкенен.
– Я знал, что мы сможем договориться. Отпустив локоть Алана, он сел прямо и стал смотреть вперед.

Алан что-то пробормотал.

– Что?
– спросил Бьюкенен.

– Ничего.

– Я так и думал.

Но Бьюкенен понял, что сказал Алан.

Это из-за брата.

11

– Что он делает сейчас?
– спросил человек, называющий себя Аланом, когда вошел в квартиру, которая находилась над квартирой Бьюкенена.

– Ничего, - ответил майор Патнэм.
– Он пил кофе ил пластиковой чашки и следил за телемониторами. Он опять был в штатском.

– Ну он же должен что-то делать.
– Алан окинул взглядом квартиру. Полковник и капитан Уэллер отсутствовали.

– Нет, - сказал майор Патнэм.
– Он не делает ничего. Когда он вошел, я думал, что он нальет себе чего-нибудь выпить, сходит в туалет, почитает журнал, посмотрит телевизор, займется гимнастикой или еще чем-нибудь. Но он только дошел до дивана. Вон он сидит. Именно это он и делает после вашего ухода. То есть ничего.

Алан подошел к мониторам. Потирая правый локоть в том месте, где все еще болел защемленный Бьюкененом нерв, он хмуро смотрел на черно-белое изображение сидящего на диване Бьюкенена.

– Ч-черт.

Бьюкенен сидел, вытянувшись совершенно неподвижно, с застывшим выражением лица, пристально глядя на стоявший напротив стул.

– Черт, - повторил Алан.
– Он в кататоническом ступоре. Полковник знает об этом?

– Я звонил ему.

– И что же?

– Мне приказано продолжать наблюдение. О чем вы с ним говорили? Когда он вошел, вид у него был какой-то странный.

– Это от того, о чем мы не говорили.

– Не понимаю.

– О его брате.

– Черт побери, вы же знаете, что это запрещенная тема!

– Я хотел его испытать.

– Ну, реакции от него вы определенно добились.

– Да, но это не та реакция, какую я хотел получить.

12

Бьюкенену пришла на память притча об осле между двумя охапками сена. Осел стоял точно посередине между ними. И та и другая были одинаковой величины и пахли одинаково чудесно. Лишенный какого бы то ни было основания предпочесть одну охапку другой, осел сдох от голода.

В реальном мире подобная ситуация была бы просто невозможной, потому что охапки никогда не могли бы быть в точности одинаковыми, а осел никогда не мог бы находиться точно посередине между ними, так что притча была лишь теоретической иллюстрацией к проблеме свободной воли. Способность выбирать, которую большинство людей принимали как нечто данное, зависела от определенных условий, отсутствие которых могло лишить человека мотивации, - и Бьюкенен чувствовал, что оказался сейчас именно в такой ситуации.

Его брат.

Бьюкенен настолько основательно работал над тем, чтобы стереть это из памяти, что последние восемь лет ему удалось совершенно отключиться от того поворотного события, которое определяло его поведение. За все это время он не подумал о нем ни разу. В редкие моменты слабости ему, вконец измученному, случалось среди ночи вдруг ощутить, как этот притаившийся в темной глубине его подсознания кошмар начинает подкрадываться, готовиться к прыжку. Тогда он собирал всю свою силу воли и ставил мысленный заслон отрицания, отказа принять неприемлемое.

Даже сейчас, лишенный своих оборонительных средств, засвеченный и неохраняемый, он еще сберег достаточную степень отторжения, так что память могла поймать его в ловушку лишь частично, лишь в принципе, но не в деталях.

Его брат.

Его чудесный брат.

Двенадцати лет.

Милый Томми.

Он умер.

И убил его он.

Бьюкенен почувствовал себя так, будто его сковало льдом. Он не мог пошевельнуться. Он сидел на диване, а его ноги, спина, руки онемели, все тело его окоченело, словно парализованное. Он все так же смотрел на стоящий перед ним стул, не видя его и лишь едва сознавая ход времени.