И на тебе пятно уже на всю жизнь. Ты вроде в ремесленное хотел? Когда документы подавать, через месяц? А ты в это время будешь под следствием, у подследствелного документов не примут. И пойдет вся твоя жизнь кувырком... Вот думай давай и решай, чего тебе больше хочется - домой или в тюрьму.

Аверьяиа Гавриловича пронзала жалость к этому несчастному парню. Какой он нк тупой, но ведь человек, зачем же коверкать, уродовать ему всю жизнь?

Он даже хотел вступиться, хотя бы несколько слов сказать в его защиту, но Кологойда категорическим жестом предотвратил его попытку.

Семен обмяк и обвис, словно из него вынули все кости, и только чудом держался на табурете. Он был раздавлен, уничтожен и меньше всего мог сейчас думать. И о чем думать? Жалеть о прошлом и настоящем, оплакивать будущее? Уже не было ни настоящего, ни будущего. Смятение, отчаяние и горькая жалость к самому себе сдавили ему горло, сжимали все туже, ему уже нечем было дышать, он открыл рот, но зажатое тисками горло не позволяло вздохнуть, и он, как полузадушенный, прерывисто, со стоном втягивал воздух в легкие, а по носу стекали жгучие капли слез и пота и шлепались на пыльный пол.

Кологойда протянул ему чашку с остатком воды.

– На, герой, выпей.

Семен поднес чашку ко рту, сделал мучительный глоток, хотел еще, но больше не мог, держал чашку у рта, и слезы по носу стекали теперь в чашку.

– Ну, совсем расквасился, - сказал Кологойда.
– Что мы тебе, враги? Мы тебе, дурню, добра хотим. Подговорили тебя?

– А-ага.

– Просто так, за "спасибо" ты не полезешь. Значит, за деньги?

– 3-за день-ги.

– И сколько тебе обещали?

– Сто, - сказал Семен, постепенно приходя в себя.
– Сто рублей обещали.

– За эту хреновину сто рублей? Брешешь!

– А чего мне брехать? Сто. Целой бумажкой.

– Сто новыми!
– сказал Кологойда.
– На старые - тыща рублей... Значит, здорово кому-то припекло колечко. А кому? Кто тебя послал?

– Бабка.

– Ага!
– Кологойда, торжествуя, посмотрел на Аверьяна Гавриловича. Выходит, была все-таки бабка!..

Какая бабка?
– повернулся он снова к Семену.

– Лукьяниха... Ну, из нашего села которая, я ей глечики на базар привозил...

– Трухлявая старушенция такая, вроде побирушки?

Богомолка?

– Ага.

– Позвольте, позвольте!
– взволновался вдруг Аверьян Гаврилович.
– Но ведь эта самая старуха... То есть тогда она еще не была старухой...

5

Лукьяниха ошибалась, думая, что ее прошлое бесследно стерлось в памяти людей. Может отказать, подвести память одного человека, можно уничтожить память отдельного человека вместе с ним самим - к этому средству охотно прибегали и прибегают власть имущие, пытаясь затереть воспоминания об их глупости, вероломстве и преступлениях. Но такие попытки тщетны: в соборной памяти людей ничто не пропадает и не исчезает. От одного к другому, по цепочке поколений, то вслух и въявь, то шепотком во мраке перелетают вести, затаиваются до поры, но рано или поздно наступает время, когда они оживают, выходят из-под спуда и становятся общим достоянием. "Нет тайного, что не стало бы явным", - сказал евангелист Матфей. Лукьяниха не знала этого, она не читала Евангелия да и вообще ничего не читала, так как была неграмотна, и ей казалось, что, вытравливая в себе воспоминания о прошлом, она уничтожает последнюю память о нем, но другие помнили. Мало, но кое-что знал и помнил дед Харлампий, который осел в Ганышах в двадцатом году, когда еще свежа была память об обитателях сгоревшего дома. И конечно, знал учитель Букреев, без устали колесивший по округе и собиравший не только поливные горшки и вышивки, но и все, что можно было узнать о прошлом Чугуновского уезда, его обитателях.

Знания эти не имели применения, их оттирали, заслоняли непрестанно меняющиеся злобы дней бегущих, но вот они понадобились и всплыли в его памяти отчетливо и ясно.

– Стоп, товарищ директор!
– Кологойда предостерегающе поднял руку.
– А ну, выдь в коридор, - сказал он Семену.

Семен выпутал из табурета ноги, вышел и привалился к стене напротив двери.

– Так в чем дело с той самой старухой? Только тихо!

– А дело в том, - горячо зашептал Аверьян Гаврилович, - что кольцо-то я ведь купил у нее!

– Ха! Интересная получается карусель... Когда это было?

– Давно... Я ж говорю, она еще не была старухой, а просто пожилой женщиной. Можно проверить по инвентарной книге, но я помню и так... Да, точно: в тридцать втором. Тогда ведь, помните, голод был...

– Я, извиняюсь, не помню. Меня на свете не было.

– А? Ну да, конечно, конечно... Время, знаете, было тяжелое, за кусок хлеба готовы были все отдать. И чего только тогда не продавали!.. Вот среди всякой дребедени я и увидел это колечко. Заплатил за него какие-то пустяки.

Старуха и тому была счастлива, потому что, посудите сами, - кто бы его, кроме меня, купил? Как украшение не годится - черное, невзрачное, без всякого камешка, и перстни вышли у нас из моды. Как обручальное тем более не годилось, да в ту пору обручальные кольца и носить перестали... Я пытался расспросить, что за кольцо, откуда, - Лукьяниха не имела никакого понятия. Очевидно, она подобрала его с другим хламом в помещичьем доме, а как, что и откуда - действительно не знала.

– В помещичьем доме?