– То и есть хозяйка?
– спросил Кологойда у Семена.

– Ага.

– Здрасьте!
– козырнул Кологойда.
– Так куда вы девали свою подружку?

– Кака така подружка? Поночевщица, и все, - поджимая губы, сказала Сидорчук.
– А что она такое исделала, что ее милиция разыскивает?

– Ничего не сделала, и милиции ее искать незачем - она при своем месте. Родственники у нее обнаружились, вот они и разыскивают. Племяши или что-то вроде Володи... Как говорится, нашему забору двоюродный плетень...

Кологойда врал без зазрения совести, так как с первого взгляда определил про себя Сидорчук как "стерву", которую совершенно незачем информировать.

– Ага, ага, - согласно покивала Сидорчук.
– Это хорошо! Вот уж как хорошо...
– Она не поверила ни одному слову уполномоченного, зная, что Лукьяниха одинока как перст, все ее родственные связи оборвал отъезд в Петербург. А если и осталась какая-то родня в непонятно далекой бывшей Олонецкой губернии, кто и зачем стал бы морочить себе голову, разыскивая почти девяностолетнюю старуху? И почему здесь, кроме милиционера, находится полуодетый директор музея?

– Может, на наследство надеются - вдруг она богатая, Лукьяниха? пошутил Кологойда.

– Уж куда богаче!
– поддержала шутку Сидорчук.

– Пускай сами разбираются. Наше дело - известить.

Я вот увидал этого парня из Ганышей, решил бюрократизма не разводить, передать через него, а он говорит, Лукьяниха здесь, у вас ночует...

– А не ночевала! Не ночевала, - подхватила Сидорчук.
– Еще ввечеру ушла.

– Куда? Домой, что ли?
– небрежно спросил Кологойда и тут же чертыхнулся про себя, поняв, что спрашивать не следовало.

Сидорчук только этого вопроса и не хватало. Он подтвердил, что разговор о родственниках Лукьянихи - чистое вранье, случилось что-то с ней самой, но что бы ни случилось, следовало накрепко отгородиться и от происшедшего, и от Лукьянихи. Для этого была надежная позиция: ничего не видала, ничего не слыхала, ничего не говорила...

– А я не знаю, гражданин начальник, - умильно улыбнулась она.
– Должно, домой. Куда ей иначе ехать?

Только мне она не докладывала, а я не спрашивала. Мое дело какое? Приехала - хорошо, уехала - того лучше...

А что, куда да зачем - не знаю и знать не хочу. Я в чужие дела не впутываюсь.

– Вот и правильно. Бывайте здоровы, - сказал Кологойда, поворачиваясь к ней спиной, и нарочито громко, чтобы она услышала, добавил: - Пойдем, хлопче, в отделение, я напишу старухе извещение - пускай сама отвечает своим родственникам, чтобы мне из-за этого в Ганыши не мотать.

На углу Кологойда остановился.

– Вот чертова баба!
– сказал Кологойда, перейдя на другую сторону улицы. Он досадливо сдвинул фуражку с затылка на нос и сплюнул.

Досада относилась не столько к Сидорчук, сколько к самому себе. Не потому, что врал. Иногда не грех и соврать. Только врать надо так, чтобы было похоже на правду. А у него не получилось, и стерва эта враз смикитила. Ну, какой уважающий себя уполномоченный побежит ни свет ни заря разыскивать никчемную старуху?

Он или извещение пошлет, или к себе вызовет. А тут еще этот директор в тапочках. Он-то тут при чем?

– Вы говорите о Сидорчук?
– спросил АверьяН Гаврилович.
– Нормальная женщина, по-моему.

– Да не оглядывайтесь вы, за ради бога, товарищ директор! Она же за нами подглядывает. Теперь ее целый день от дырки в заборе не оторвешь... Нормальная... То вы людей только с лица видите, а нам приходится и в изнанку заглядывать. И вообще, - с некоторой даже досадой сказал Кологойда, - шли бы вы домой, товарищ директор. Или хотя бы оделись, что ли...

– Да, да, конечно...
– Аверьян Гаврилович переконфузился.
– Белый день настал, а я в таком виде... Убегаю, только, если не секрет, что вы намерены предпринять?

– Не секрет, товарищ директор: спать пойду.

– То есть как?

– А вот так. Ночь-то мы с вами прокукали из-за этого сопливого взломщика. Не знаю, как у вас, у меня башка - во... А за дурною, говорят, головою и ногам нема покою. Так что давайте пожалеем наши ноги... Бывайте здоровы!

Несмотря на твердое обещание идти домой спать, Кологойда свернул за угол и зашагал в отделение. Через некоторое время он услышал за спиной странные звуки и оглянулся. Волоча ноги, дергая носом и всхлипывая, за ним, как на казнь, плелся Семен Верста.