9

Пять детективов и Донахью в их числе были переведены на другую работу, и им было высказано порицание после скандала в газетах. Остальные четыре копа, которым предписали помогать Друри в расследовании дела Карей, были приписаны к офису следователя в качестве его "заместителей". Подобную работу мне однажды предлагал покойный мэр Сермак в качестве взятки. Я не принял подкупа по многим причинам. Не последней из них была та, что меня не устраивала компания, с которой мне предстояло работать: суровые копы, такие, как Миллер и Ланг, имевшие некоторые политические преимущества, склонялись к тому, чтобы подыгрывать следователю. Впрочем, теперь эта история уже позади.

А с нынешнего времени следователю придется довольствоваться провинциальными помощниками из графства на средства, получаемые от налогоплательщиков Чикаго в размере шести тысяч долларов в год.

Выяснилось, что Отто А. Бомарк, дядя покойной мисс Карей и управляющий ее имуществом, сообщил о пропаже множества вещей, включая несколько дорогих платьев, тридцать две пары нейлоновых чулок (в такие времена лучше иметь чулки, а не деньги), три дюжины модных кружевных носовых платков по цене девяносто баксов за дюжину, дамский набор для гольф-клуба, фотоаппарат, и, разумеется, фотографии Эстелл, которые он явно продавал газетам.

А еще ходили упорные слухи о дневнике, который был "украден" из квартиры Эстелл, возможно, полицейским офицером. Но воспоминания мисс Карей так и не всплыли на поверхность. И тому была причина.

Все это и много другой всячины, касающейся убийства Карей, добрую неделю не сходило со страниц газет, за исключением "Трибьюн", которая после нескольких материалов на эту тему перестала писать об убийстве. А на следующий вторник после того вторника, когда ее убили, имя Эстелл пропало из газетных заголовков.

ЯПОШКИ СД'АЮТСЯ. ГУАД'АЛКАНАЛ

Буквы размером в несколько дюймов. Чертовски впечатляет! Но это все абстрактно. Нереально. По крайней мере, для меня.

Хотя - вот оно, черным по белому:

Нью-Йорк, 9-е февраля. ("Ассошиэйтед пресс".) Японские власти объявили о выводе японских войск с Гуадалканала на Соломоновы острова, передало Берлинское радио по сообщениям из Токио. Это первое в этой войне признание официального Токио об оставлении важной территории.

Почему это не казалось мне реальным? Почему я не мог заставить себя улыбнуться этой замечательной новости? Не знаю, в чем дело, но я не мог. Я лишь чувствовал себя утомленным в это ясное, холодное утро, несмотря на то что я относительно хорошо выспался в объятиях Салли.

Но этой ночью мы с ней не встретимся. Она уехала, а вместе с ней и ее руки. Она направилась в Балтимор, где в течение недели будет выступать в различных ночных клубах. И мне придется попробовать заснуть одному на моей раскладушке. Удачи мне.

Поднявшись на четвертый этаж, я увидел знакомую фигуру, хотя не ожидал встретить ее в этом здании еще раз: это был сержант из призывного пункта. Однако его походка стала не такой упругой, как прежде.

Встретив его в коридоре, я спросил:

– В чем дело, сержант? Вы разве не слыхали новость?

Я указал ему на заголовок в газете.
– Я слышал, рядовой. Это невероятно. Невероятно.

Но его лицо оставалось угрюмым.

– Что привело вас сюда?
– переспросил я.
– Кто сегодня получил медаль?

– Боюсь, что никто.
– Сержант посмотрел в сторону моего кабинета.
– Я рад, что вы здесь, рядовой. Там одна молодая женщина, которой вы нужны.

Я пробежал через коридор, распахнул дверь. Держа телеграмму в руках, она сидела на той самой кушетке, на которой я их застал.

Она не плакала. У нее был такой изумленный вид, словно ее окатили холодной водой. Она была чопорной, но хорошенькой в белой блузке с жабо и синей юбке. А рядом на столе стояла вазочка с одной розой.

Телеграмма была у нее в руках.

– А газеты сообщают, что мы их побили, - произнесла она отрешенно. Я сел рядом с ней.

– Я знаю.

– Вы говорили, что он будет просто наводить там порядок.

В ее голосе не было осуждения: она просто вспомнила мои слова.

– Мне очень жаль, Глэдис.

– Мне кажется, я не смогу работать сегодня утром, мистер Геллер.

– Глэдис, иди сюда.

Я обнял ее, и она плакала на моей груди. Она долго, всхлипывая, рыдала, и если я когда-то называл ее холодной, то черт меня побери.

Через несколько минут пришел Сапперстейн. На его рукаве все еще была приколота черная ленточка в знак траура по его брату; теперь траур стал двойным. Я позвонил ее матери в Эванстон, и Лу отвез ее домой.

Я оставался один в офисе, раздумывая, как это так вышло, что Фрэнки Фортунато погиб, а я остался в живых. Молодой Фрэнки. Старый я. Дьявол! Я скомкал чертову газету и швырнул ее в мусорную корзину. Но и на смятой газете я видел буквы ГУАД'АЛ, которые наконец-то стали для меня чем-то реальным.