Он поймал взгляд Кинга, брошенный в окно, и заметил, как он прищурил глаза. Проследив за его взглядом, он увидел какого-то человека, идущего по тропинке. Человек вышел на свет, и Питер Марлоу узнал его. Полковник Семсен. Когда Семсен увидел Кинга, то дружески помахал рукой.

— Добрый вечер, капрал, — сказал он и пошел дальше мимо хижины.

Кинг отсчитал девяносто долларов и протянул их Питеру Марлоу.

— Сделайте мне одолжение, Питер. Добавьте к этой сумме десятку и отдайте их тому парню.

— Семсену? Полковнику Семсену?

— Конечно. Отыщите его наверху за углом тюрьмы.

— Дать ему деньги? Так вот просто? Но что я ему скажу?

— Скажите ему, что это от меня.

«Боже мой, — остолбенел Питер Марлоу, — неужели Семсен состоит на содержании? Не может быть!»

— Я не могу этого сделать. Ты мой друг, но я не могу подойти к полковнику и сказать: вот сто баксов от Кинга. Не могу!

Кинг насквозь видел своего друга. «Господи, Питер, — думал он, — ты такой ребенок». Потом добавил: «Да пошел ты к черту!» Но отказался от последних слов и обругал себя. Питер — единственный человек в лагере, которого он хотел видеть своим другом, единственный человек, который был ему нужен. Поэтому он решил преподать ему жизненные уроки. Уроки будут суровыми. Питер, дружище, они могут доставить тебе много огорчений, но если я хочу сломать тебя, я должен научить тебя жить. Ты выживешь и будешь моим партнером.

— Питер, есть ситуации, когда вам нужно доверять мне. Я никогда не подставлю вас. До тех пор пока вы мне друг, верьте мне. Если не хотите быть мне другом, тогда другое дело. Но я хочу, чтобы вы были моим другом.

Питер Марлоу чувствовал, сейчас настал еще один критический момент. Поверить — и взять деньги или оставить их и уйти.

Человек всегда стоит на распутье. И не в одиночку, если только он действительно человек. Всегда есть кто-то еще, кто тоже висит на волоске. Он понимал, что своим отказом подвергает риску жизнь Мака и Ларкина вместе со своей собственной. Без Кинга они так же беззащитны, как и любой другой человек в лагере; без Кинга не будет вылазки в деревню, ведь он никогда не рискнет пойти туда в одиночку, даже за приемником. Однако он отказывается от семейных традиций и делает бесполезной прожитую жизнь. Семсен — крупный кадровый офицер, человек из привилегированного класса, с большими возможностями и средствами, а Питеру Марлоу суждено было родиться офицером, как и его отцу до этого и его сыну после него, а такое обвинение никогда не будет забыто. Если же Семсен куплен, то все, во что он верил, потеряет свою ценность.

Питер Марлоу видел себя со стороны, когда взял деньги, вышел в ночь, пошел по тропинке, нашел полковника Семсена и услышал его голос:

— Привет, вы ведь Марлоу, не так ли?

Он увидел себя, протягивающего деньги.

— Кинг просил отдать это вам.

Он видел, как загорелись слезящиеся глаза, когда Семсен жадно пересчитал деньги и засунул их в карман изношенных брюк.

— Передайте спасибо, — услышал он шепот Семсена, — и скажите, что я задержал Грея на час. Но ведь этого времени хватило, правда?

— Хватило. Вполне хватило. — Потом услышал свой голос: — В следующий раз задержите его подольше или дайте знать, тупица!

— Я задержал его сколько мог. Скажите Кингу, что виноват. Действительно виноват, это не повторится. Обещаю. Послушайте, Марлоу. Вы же знаете, как это иногда получается. Трудновато.

— Я скажу ему, что вы просите прощения.

— Да, да, спасибо, спасибо, Марлоу. Я завидую вам, Марлоу. Находиться в таком близком знакомстве с Кингом. Вы счастливчик.

Питер Марлоу вернулся в хижину американцев. Кинг поблагодарил его, он поблагодарил Кинга и вышел в ночь.

Он нашел какой-то маленький бугорок недалеко от проволочной ограды, и ему захотелось оказаться в своем «Спитфайере», в одиночку взмывающем в небо все выше, и выше, и выше, туда, где все ясно и безупречно, где нет мерзких людишек — подобных мне, — где жизнь чиста и где можно разговаривать с Богом, либо самому быть одним из богов, не стыдясь этого.

Питер Марлоу лежал на койке, нежась в полусне. Вокруг него просыпались, поднимались с коек, выходили облегчаться, готовились к выходу на работы, сновали туда-сюда. Майк уже обихаживал свои усы, пятнадцать дюймов от кончика до кончика: он поклялся, что не сбреет их, пока он не окажется на свободе. Барстерз стоял на голове, выполняя гимнастику йоги, Фил Минт ковырял в носу, уже началась играв бридж, Рейлинс распевал, Майнер играл гаммы на своей деревянной клавиатуре, Чаплин Гровер пытался каждому поднять настроение, а Томас чертыхался из-за того, что завтрак запаздывал.

Эварт, который спал на верхних нарах, над Питером Марлоу, проснулся с оханьем и свесил ноги.

— Треклятая ночь!

— Ты брыкался как черт, — Питер Марлоу говорил это много раз, потому что Эварт всегда спал беспокойно.

— Извини.

Эварт всегда извинялся. Он тяжело спрыгнул с койки. Он не должен был находиться в Чанги. Ему полагалось быть за пять миль отсюда, в лагере для гражданских лиц, где находились, вероятно находились, его жена и дети. Связь между лагерями не поддерживалась.

— Давай прожарим кровать после душа, — сказал он, позевывая. Он был мал ростом, смугл и привередлив.

— Хорошая мысль.

— И представить трудно, что мы три дня назад делали это. Как ты спал?

— Как всегда. — Но Питер Марлоу знал, что ничего не будет как всегда после этой ночи, после того, как он взял деньги, особенно после Семсена.

Раздраженная очередь уже выстраивалась за завтраком, когда они вынесли железную койку из хижины. Они сняли верхнюю постель и вытащили железные стойки, которые вставлялись в прорези в нижней части. Потом под полом своей хижины набрали скорлупы кокосовых орехов и веток и развели огонь под четырьмя ножками койки. Пока нагревались ножки кровати, они водили горящими пальмовыми листьями по продольным прутьям кроватей и пружинам. Земля под кроватью стала черной от клопов.