Глава 35

Николай снился, совсем близко, только руку протяни. Глаза открыла, а он правда — руку протяни.

— Доброе утро? — улыбнулся. — Как спалось?

— Замечательно, — заулыбалась, во все глаза на него глядя. Счастье — вот оно, простое, но огромное, как небо над головой — засыпать, когда Николай рядом, спать и знать — здесь он, проснуться и видеть — Коля.

Она руку из-под одеяла протянула, по щеке его погладила. Мужчина улыбнулся и вдруг замер, улыбка сползла, взгляд жутким стал. Руку Ленину перехватил, как клещами и смотрит на нее.

А видит страшные рубцы, искалечившие ее нежную ручку. И ярость такая в душе, что в аду наверное по сравнению с эти жаром — Арктика.

— Коля? — приподнялась Лена, забыв, что в сорочке. Лямочка спала с плеча и лиловые шрамы образующие звезду открылись его взору.

Он взвыл.

Отвернулся и голову накрыл, стараясь не заорать во все горло. Одна мысль, что Леночку пытали, что эта девочка перенесла нечеловеческую боль, что кто-то смел, что у кого-то рука поднялась — с ума свели.

Лене страшно стало, подумалось, что оттолкнули его ее шрамы. И больно от того до слез, но ничего не изменить. Прав, что хорошего, когда женщина так изукрашена, кому она нужна такая?

А больно от того до одури. Выходит, только день счастья ей и был отмерян?

Если бы он повернулся, слов ей сказал, а не сидел лицо и голову руками накрыв, не мотал головой, словно напуганный, она бы осталась. Но не хотелось ей его глаза видеть, а в них брезгливость, отторжение, и оставаться не могла — его не хотела третировать. А что еще могла увидеть?

Ясно все. Ясно!…

Одежду схватила. Натянула в секунды, сапоги в руки и бегом, только дверь входная схлопала.

Николай подняться даже не смог: ярость, ненависть к фашистам до слез давили. Только закричал вдруг дико. Руку до боли закусил, закрутило его до судорог…

Лена сапоги на ходу натянула и бегом, а бежать не может, слезы душат. Горько, больно. Душу мутит до спазма в желудке.

"Прости, Коленька, прости"…

А в чем она виновата?…

Мишку от хлопка дверей подкинуло — сон чуткий был, привычка. Выглянул — никого вроде и, вдруг майор закричал, да жутко так, что парень присел даже. И к нему рванул, думал фрицы прорвались или убила его жена новоявленная. Бабы все дуры.

Влетел в комнату, а майора крутит и вой стоит, словно в живот его ранило.

— Николай Иваныч! Николай Иванович!!

Николай смолк, дошло, доползло сквозь ненависть черным душу заполнившую — посторонний тут. Сел, пальцы в кулаки сжаты, так что побелели, по лицу судорога и белое оно, как в мел сунули, а в глазах безумие.

— Чего случилось — то? Вы ранены?! Товарищ майор?!

— Уйди, — процедил. Зубы свело до боли, не разжать. Только что его боль, по сравнению с той, что она пережила?

Как же так, Леночка? Как же так, девочка моя? Почему не ему, ей такие муки пройти пришлось? Где справедливость?!

Сашка?

Куда он смотрел?! Как это могло произойти?!

— Товарищ майор, — протянул расстроенный, озадаченный до плаксивости Мишка.

Санин говорить не мог — нутро жгутом сворачивало от одной мысли, что Леночку пытали. А что пытали ясно — руки изрезаны, звезды на груди…

Встал, а стоять не может, шатает. И куда идти, что делать, как с собой справиться? Увидит она его в таком состоянии — перепугает девочку.

Дошел до стола, за папиросы схватился, а руки ходуном ходят, и тянутся к автомату и бегом бы к окопам фрицев, и всех до одного… Нет, ножом, тварей, звезды на их поганых рожах вырезая!!

— Ненавижу!! — грохнул кулаком по столу от ненависти, что выход найти не могла.

Мишка понял, что ничего не поймет, но что плохо майору точно. И лейтенант его смылась, только ее и видели — пусть-ка лучше старшие разбираются.

Ринулся за Семеновским. Тот с Грызовым до утра сидел, у того политрука и нашел.

— Там это, майор не в себе. Вроде не ранен, а орет, — протараторил, растолкав Владимира Савельевича. Мужчина сонно таращился на парня, не соображая, чего он кричит. Грызов шею потер, просыпаясь:

— Эх, паря, кричат — то не только от ранений, — вздохнул, зависти не скрывая. Он бы тоже покричал. Досталось бы хоть одну ночь женщину погреть, наплевал бы на все. Как Николай. А потом хоть губа, хоть трибунал, хоть смерть.

— Шел бы ты к связистам ночевать, — заметил Семеновский Белозерцеву.

— Вы не поняли!

— Это ты не понял, молодой потому что.

— Да нет же, говорю! Эта убежала, а Николай Иванович, как с ума сошел!

Мужчины нахмурились, переглянулись. Грызов ворот застегнул: