ты мне попалась, а вот пацанам на болоте никто не попался. На заборах-то не

пишут, где партизаны, — усмехнулся.

— Кому надо, находят, — заметил Петя.

— Не всем везет. Кто-то пулю находит.

— Нам трусы не нужны.

— Причем тут трусы? — поморщился Антон. — Боятся, что в расход пустят за сам

факт вступления в полицию. Меня вон тоже чуть не пригрели пулей. И до сих пор

колете глаза. А я хуже вас воюю или может, трус?

Парень молчал — нечего ответить.

— Нет, ну, чего замолк? Скажи — я трус? Может, подвел отряд? Может провокатор?

Может…

— Да хватит тебе, — поморщилась Лена. — Завелся.

Перемыст смолк, но, судя по взгляду, много что еще сказал бы.

К костру Прохор подошел, прикурил от уголька, Антону кивнул: пошли.

— Захарыч, меня возьми, — попросила Лена. — Ну, что сижу, угли сторожу?

Мужчина усмехнулся, оглядев ее и, согласился:

— Ладно, бедовая.

Девушка вскочила: наконец-то дело!

И двинулись втроем к отделению, Прохор по дороге Лене суть задания рассказал:

— Согнали, короче, немцы, молодых с деревень, в вагонах в тупике закрыли. Три

дня стоят, сегодня их в Германию двинули.

— Задание: остановить состав, фашистов отправить к праотцам, детей по домам.

— Ну, по домам или куда — сами пусть решают. Намаялись, поди, уже, за три дня

голодухи, впредь попасться не захотят.

Бойцов подняли и к железнодорожному полотну пошли.

Когда к насыпи вышли, Гена мины установил под рельсами. Ждать оставалось.

— А если дрезина пройдет? — спросила Лена.

— Шел бы состав с техникой или военными частями, обязательно бы прошла,

осторожен немец стал. А состав с рабами он беречь не станет.

— Тех, кто в вагонах не при взрыве, так в бою задеть может.

— Может, — кивнул Прохор. — Но выбор не велик, девонька.

— Это точно, — вздохнула. Сползла по насыпи, в кустах затаилась. Перемыст

рядом лег, растянулся, травинку в рот сунул, поглядывая на Лену.

— Чего? — бровь выгнула.

— Так. Дрозд узнает, что на задание с нами ушла, уроет.

— Боишься?

— Нет. Понять все не могу, чего он как пес цепной. Нормальный мужик ведь был.

— Мы все когда-то нормальными были, — нахмурилась девушка, взгляд отвела.

Травинку сорвала, мять в пальцах начала в раздумьях. — Хотя, если честно, мне и

не вспомнить, какими мы были. Знаю, что были и все.

— А я помню, — странно посмотрел на нее. — Девчонка совсем была, а теперь…как

волчиха матерая. А нутро все едино дитячье. Глаза у тебя были, — головой

покачал. Улыбаясь воспоминаниям. — Утонуть в них можно было, пропасть наглухо.

А сейчас смотришь и… тошно делается. Ты как в душу смотришь, а в ней за этот

год, как сотня Ивановичей — пепел и зола. Перемолола нас судьбинушка, —

вздохнул. — Несколько поколений да об колено войны, махом. Никогда прежними уже

не стать.

— Война закончится — станем.

— Да? — глянул на нее с сомнением и тоскливой насмешкой. — Не бывает так. Мы

в таком дерьме купаемся, и неизвестно сколько еще купаться будем, что если и

выживем, не забудем. Если еще хоть год война продлится — въестся она в нас. И

так все нутро уже ржой своей покрыла.

— Ничего. Наладится по-тихоньку. Ты станешь каким-нибудь очень уважаемым

начальником, — улыбнулась.

— Я? — и хохотнул, перевернулся, на живот лег. — Да, ну. Я ж урка, в полицаях

вон был. А что с вами, зачтется, нет, хрен его знает. По справедливости должно,

не предавал я, своих не стрелял. А как на деле — как следакам вашим ляжет.

— Вашим — нашим, ты как в чужой стране, Антон.

— А и в чужой. У меня отец-то, белогвардеец был, — посмотрел на Лену: поняла?

Та раньше б отодвинулась, а сейчас улыбнулась мужчине и призналась с грустью: