— Может не правда. Перепутали? — спросил глухо.

— Петро написал. Брательник любушки моей. Васька-то его сын…При нем. В сорок первом еще. При нем! Вырвался из плена, один через линию. На Брянском он. Два года меня искал. Вот так, комбат.

"Лучше бы не нашел", — подумалось.

По ступеням сапожки застучали. Лена спустилась, на мужчин обернулась:

— Доброе утро. Что-то случилось? — заметив понурость обоих, насторожилась, глаза потемнели, словно горе почуяла.

— Ничего Леночка, — скрыл Николай. Хватит ей бед, и так по ночам по убитым плачет. — Ты куда?

— В отделение, — куда еще?

Николай странно посмотрел на нее и вдруг рванул, обнял так, будто прощается.

— Коленька? Что случилось? — в глаза мужчины заглянула, испугавшись за него.

— Ничего, — пошептал, жадно глядя на нее. И подумалось: сколько бы им судьба не отмерила — на всю катушку проживут, и каждый день, час — памятно, счастливо, открыто. И чтобы смеялась Леночка, только смеялась. — Люблю я тебя, — губы накрыл. Еще раз их вкус почувствовать, запомнить.

Только проводил, к Федору Михаила приставил, чтобы присмотрел, как приказ из штаба — провести глубокую разведку, а самому срочно явится пред светлые очи Дягилева.

И перевернуло всего, кулаками в стол грохнул, уперся и застонал. Как он Леночку отправит? Как жить будет, пока она там? И осел без сил.

Семеновский докурил и бросил:

— Езжай в штаб. Я сам здесь как- нибудь.

— Шутишь? — просипел.

— Езжай!

Поднялся, фуражку нахлобучил и пошел на выход

У Николая даже губы побелели, ворот рванул — душно.

— Без меня не отправляй!

— Не отправлю. Поворачивайся быстрее.

Санин рванул во двор, гаркнул водителя. Тот, охломон, семечки грыз, девушка сказки рассказывал. Как услышал комбата, мигом лихачество свое растерял:

— Здесь я!

— Заводи!

Семеновский взглядом проводил машину с комбатом и прямиком к Саниной пошагал. Часа не прошло — разведка вышла на задание.

Николай как вернулся, узнал — позеленел весь. Убил бы Семеновского, но сил не было. Осел на крыльцо и голову руками накрыл: вернись Леночка, только вернись!

Задание, как задание, Лене привычно. По тылам шастать не в новинку. Другое что днем и все ползком. Это да, к вечеру локти отваливались и шрамы тянуло, словно заново их вырезали. Но это ерунда — переживет.

В бинокль гаубицы внимательно рассмотрела — прав Николай — бутафория, доски видно слева как крепили. Дальше поползла, Васнецов за ногу схватил:

— Про нас не забыла? — одними губами спросил.

— Нет. За лес надо, вправо, потом влево. Круг дадим — сюда вернемся, — тоже одними губами ответила.

Немцев много слишком было, сновали по роще, как заведенные. То и дело пережидать приходилось, уткнувшись носом в траву, замирать. Ночью легче стало, уже перебежками двинулись.

За лесом тишина — поле и деревушка, но словно вымершая. Двинулись к ней. У первого дома замерли, прислушиваясь — нет, тихо, даже собака не лает. Ветер только слышно, как по чердакам гуляет. Лена Чарова и Васнецова жестом по одной улице послала, сама с Красносельцевым и Хворостининым по другой пошла. Встретиться решили у последнего дома у рощи за деревней.

— Тихо как, аж-но мороз по коже, — прошептал Павел Павлович. Лене самой не по себе было, встречала она уже такую тишину в некогда жилых местах, и точно знала, что прячется за ней горе, да такое, что лучше б и не знать никому.

В один дом заглянули — никого. Миска на столе с недоеденной корочкой хлеба плесенью покрытой. На полу табурет валяется, кочерга.

— Угнали, — поняла девушка.

— Всех? Это куда?

Лейтенант только вздохнула: хорошо бы не до ближайшего оврага под очереди и пулеметы.

— Приграничные районы зачищают суки, — прошипел Роман.

— Чтоб в тыл им не ударили, — кивнула. Только кто бы ударял? Старики и дети малые? А больше некому, все кто оружие держать может кто на одну сторону баррикад, кто на другую.

— Двинулись, — кивком приказывая выйти.

Следующий дом, еще один. Никого.

У последнего в кустах засели остальных ждать.

— Закурить бы, — прошептал Хворостин, злой как черт.

— Потерпишь.

— Эка ты!… - и смолк, майора вспомнив.

Минут пять молчали, вслушиваясь, всматриваясь — силуэты, наконец, показались — ребята вернулись, но не одни. Малец с ними, лет восемь.

— Митрий, — прошептал, деловито руку грязную протягивая отчего-то Роману.

— Один во всей деревне, — зашептал Чаров. — В сундуке сидел. Говорит всех еще две недели тому, как угнали. Мамка его сховала, вот и промышляет как может. Днем отсиживается, ночью днюет и по хавке охотится.

— Ну, — кивнул малыш.

— На станции был. Чего молчишь, Митрий? Говори.