— Сплошная патология, вот так.

— Конкретней? Руки, ноги целы? Голова соображает? Зрение, слух в норме?

— Вы думаете это все? Сегодня да — целы. И соображает, хотя относительно. И руки работают, и видит, слышит. Но это сегодня. Сейчас. А вот завтра не гарантирую. Ей сейчас знаете, что нужно? — сложил руки на столе замком. — Грязевые ванны, минеральные воды, чистый воздух, усиленное питание, покой — идиллия.

— Эх, Сергей Юрьевич, а вам это не нужно? — глянул на него с хитрой улыбкой Банга. — Друг мой ситный, кому этого сейчас не хочется. Только ведь война, Сергей Юрьевич.

— Да, — согласился тот. — Только ведь она закончится. И о мирном времени самое то сейчас позаботится. Иначе госпиталя еще лет тридцать работать будут.

— Оптимист вы, — серьезно заметил Банга.

Мужчина взгляд отвел: прав генерал. Пока хоть один из видевших и выживших в этой войне жив будет, будут госпиталя по стране стоять. Но помогут ли? Иных уже ни время, ни самые современные методы лечения уже не поднимут, в норму не приведут.

— Под Москвой госпиталь открыли. Специальный, — начал издалека.

— Вы о тех, кто с поврежденной психикой? — глянул на него Банга: ничего «заходцы».

— Да, товарищ генерал. Именно о них. Лично вчера одного отправил. Офицер. Полгода уже в бой идет и никак выйти из него не может. А руки, ноги целы, знаете. И слышит, и видит. Вопрос — что.

— Это вы к чему?

— К вашей протеже. Даже если она не попадет в зону боевых действий больше никогда, я не могу с уверенностью сказать, что она не попадет в тот госпиталь.

— А если попадет в зону?

— Госпиталь ей гарантирован, пожизненно, — кивнул. — Я все понимаю, Артур Артурович. И вы понимаете, что я понимаю, иначе не сидел бы на этом стуле и не руководил весьма узконаправленным медицинским учреждением. Но кроме гражданского долга, есть еще человеческий, а есть еще такие понятия, как врачебный долг. Поэтому я обязан прежде всего думать о своих пациентах. Как врач и человек — обязан. Девушка серьезно и необратимо травмирована. Вы знаете, что она подвергалась пыткам?

Банга уронил карандаш в стакан, глянув на доктора: сам как думаешь?

— Знаете, — кивнул. — Конечно. Значит должны понимать, что она пережила и как это отражается на психике и общем состоянии. Добавьте сюда два осколка, которые сейчас я не могу извлечь. Опасно. Девушка истощена физически и психически. Молодой организм — да. И это ставка на то, что процесс необратимости можно остановить. Ее еще можно если не вернуть в полноценное состояние, то, во всяком случае, не дать развиться серьезнейшей патологии. Для этого всего лишь нужно поставить точку на любых эксцессах для нее. Ничего нервирующего и третирующего, никаких шокирующих картин и тревожных ситуаций.

— Сергей Юрьевич, вы сами понимаете, что говорите? Предлагаете ее в Африку отправить? Так и там немцы.

— Я предлагаю комиссовать ее и отправить в тыл.

— А там легче? — сложил руки замком на столе, перестав изучать карандаши. За доктора принялся. — Вы когда отсюда последний раз нос высовывали?

— Вы же знаете, что мое место здесь до конца войны.

— Но вы же читаете газеты. Да, знаю, понимаю — не все в них так здорово, как пишут, будем откровенны. Вы это понимаете, я понимаю, и оба точно знаем, что если в сводках прошло пять раненых — значит их двадцать! Если мальчик из Танкограда перевыполнил план и дал фронту на двадцать снарядов больше, это значит, что ребенок не выходил из цеха больше недели и пахал, пахал, пахал! А это значит, что он недоедает, недосыпает и работает на грани мыслимых пределов человеческих! И в один из дней попадет под токарный станок и останется в лучшем случае инвалидом! А может вам рассказать, как воруют карточки у людей и они неделями ходят голодные?! — качнулся к нему. — Вы наивны или притворяетесь? Какой к чертям покой?! Где вы его найдете?! В каком населенном пункте необъятной нашей Родины?! Где сейчас вообще живется спокойно?! В Америке?! Это вы что предлагаете, Сергей Юрьевич? Отправить лейтенанта Санину в теплые для психики места, а восемнадцатилетние мальчишки пусть гибнут? А они гибнут в большинстве своем, потому что не обстреляны, неопытны! И сорок первый был из-за отсутствия боевого опыта. И вы мне предлагаете обстрелянного, опытного офицера пожалеть, сохранить? А сам офицер согласен? Вы вообще, чем думаете и о чем? Вся страна тянет из последних сил! Сам товарищ Сталин потерял сына! А вы?… Вы думаете о будущем. Замечательно. Только благодаря вашим зело ценным думам его может не быть вовсе! И, между прочим, офицер, которого вы так усиленно отправляете с рубежей, как раз это понимает!

Банга давил и взглядом и словами и Сергей Юрьевич сидел не шевелясь, усиленно изучал стол, искренне жалея, что вообще решился на этот разговор.

— Короче, двадцатого я приеду за ней. К этому времени она должна быть в отличной форме, и мне плевать, как вы этого добьетесь.

В честь освобождения Белгорода и Орла пятого августа в Москве впервые прогремел салют. Но бойцам на фронте было не до него, у них был свой «салют». Два месяца по всей линии фронта шли ожесточенные бои, немцы с большим трудом сдавали свои позиции. Линия фронта к концу августа продвинулась на сто пятьдесят километров, войска вышли к Днепру, начали развивать наступление на Белоруссию и Украину, но цена тому была почти миллион душ убитыми и ранеными. Эти сто пятьдесят километров родной земли были политы кровью девятисот тысяч солдат и командиров…

Двадцать второго августа Артур забрал племянницу из госпиталя и привез на базу особой группы.

Банга говорил, а Лена внимательно слушала. Они шли по лесу и было так тихо, что девушке казалось, они гуляют по парку в мирное время, в выходной день.

— Наши войска наступают, фашисты отступают, а вместе с ними уходят на Запад те, кто вдоволь поизмывался над мирным населением, кто враг советской власти. К сожалению, таких немало появилось при немцах. Предатели, обычные сволочи. Если они уйдут от возмездия, значит, им сойдут с рук злодеяния.

— Это несправедливо.

— Я знал, что ты меня поймешь, — кивнул. — У них сейчас две дороги: с гитлеровцами на Запад или маскироваться под беженцев, оставаться на месте, меняя документы, надеясь, что их не опознают. Войскам некогда разбираться с ними, у них другая задача — освободить нашу землю от фашистских захватчиков. И тут уже наша задача начинается — ловить этих упырей и давить. Если они просочатся в наш тыл, это будет удар в спину, мы недолжны его допустить. Сейчас немало из таких отбросов двигается на Урал, в Сибирь. Двоих взяли в Свердловске, троих в Омске. Если война закончится, и они продолжат жить, это будет несправедливо.