поцелует.

— Спасибо за вечер. Спокойной ночи, — сказал Николай и пошел к себе.

Мила ревела навзрыд, мяла и била кулаками подушку.

Клава, сменщица Осиповой, Света и Аня, медсестры, сидели как три матрешки и

смотрели на истерику подруги, не зная, что делать.

— Может, капель каких? — шепотом спросила Клава.

Света уверенно мотнула головой — не поможет.

— По щекам нахлопать, — предложила Аня.

— Она тебе нахлопает, — бросила Мятникова и решительно встала, взяла кружку,

почерпнула воды из ведра. Подошла и вылила ее на подругу. Осипову подкинуло. Она

с минуту таращилась на Свету, беззвучно открывая рот. И сникла, оттерла лицо,

всхлипнула.

— Санин? — спросила девушка.

Мила кивнула. Минута и опять слезы из глаз брызнули:

— Не могу без него! Всю душу выел! Ну, чем я плоха? Ну, скажи, что не так?

— Все так, — переглянулись девушки.

— Ты очень красивая, — заверила Клава.

— А чтоб ты понимала, пигалица! — взвыла Осипова и уткнулась снова в подушку.

Клавка — девчонка — соплячка, а туда же, судить! Только курсы закончила, а школу

летом! Что она может знать, понимать в любви?!

— Страсть-то какая, девочки, — мечтательно протянула Аня. — Мне б вот так

влюбиться. Чтобы до одури, до искр из глаз, до таких же истерик!

Света снисходительно глянула на нее — куда тебе, худющей да конопатой?

Посмотрела на себя в зеркало, поправила прическу: другое дело.

И легла на кровать, вытянулась, уставившись в потолок:

— Хватит реветь. Никуда твой капитан не денется, окрутим, — и пропела. — "Губы

твои алые, брови дугой, век бы целовала бы, ой-е-е-ей. Век ты будешь мой, мой.

Никуда не денешься, ой-е-е-ей!"

Мила притихла.

А что она, правда? Не конец света. Все еще будет: справится, влюбит.

Николай слушал, как сопит ординарец, и грыз карандаш, пол ночи пялясь в чистый

лист бумаги.

Он писал домой:

Я привык к войне. Абсурдно звучит, но это так.

Я не знаю, что будет через минуту, не то что час, но даже если придется умереть,

мне будет жаль лишь одного — я мало сделал для победы, я не увидел, как сдох

Гитлер, как выкинули его зверей с нашей Родины.

Если ты помнишь, мы с Сашей ехали в Брест, к Вальке. Не знаю, жив ли он, но

думаю, что нет. То, что там было — ад, Валюша. Немцы брали в кольцо, давили

техникой вооруженных только винтовками людей. Никто ничего не понимал, и как не

было тревожно перед войной, ее все равно никто не ждал. Невозможно быть готовым

к такой беде. Командиры стрелялись, погибали, некоторые не получив вовремя

инструкций, не знали что делать. А ведь сделай что не так — расстрел. Ты же

знаешь, как «весело» жилось в том же тридцать седьмом.

Там, в Белоруссии, ложились дивизии. Дело до абсурда доходило. Танковый взвод,

например, оказался в лесу на ученьях, а танки стояли на платформе на станции, их

не успели разгрузить. Или у наших не было боеприпасов, а с ружьями и шашками

против танков идти можно, но недолго и без толка.

Да, что говорить? Мы с Саней тоже ничего не понимали, все ждали — жахнут наши,

пойдут в бой, но вместо этого видели, что кругом немцы, в какие-то считанные

часы они были везде, куда бы мы не шли. В небе ни одного нашего самолета, только

их мессеры. Они бомбили даже составы с гражданским населением.

Так и мы попали под бомбежку.

Ты бы видела, что там творилось. Четыре утра, весь поезд спал, а по нему лупили

немецкие асы. Дети, женщины бежали в панике, а по ним строчили очередями.

С нами ехали две поразительные девушки, совеем юные, одну убило сразу. Вторая…

Ее зовут Леночка, Валюша. Не знаю, как случилось, какой рок свел нас вместе, но