как выскочил объятый огнем человек и бежал, пока не рухнул. Видела, как спокойно

стоят вокруг огромного костра из людей фрицы и посмеиваются, курят, снег

попинывают, методично отстреливая всех, кто выбегает.

Лена как будто провалилась в кошмар. Смотрела, как взмывает вверх пламя и летят

хлопья сажи, пепла тех, кто буквально час назад спокойно спал в своих постелях,

строил планы, чего-то ждал, целовал ребенка в лоб, утешая за ссадину или детскую

обиду. Теперь их не было. Той толпы, что как скотов запихали в амбар и подожгли

— не было. И никто никогда не узнает, чего хотела девочка из крайнего дома и

какой бы она выросла, кем бы стала. Никто не узнает, как прожила старуха из избы

напротив, кого ждала и кого привечала, на что надеялась, что еще хотела от жизни.

А немцы шли по деревне и поджигали дома, вытаскивая из них, что им нравилось.

Один нес швейную машинку, другой куклу.

Все это было выше человеческого понимания, где-то за гранью реальности, за

гранью сути человеческой.

Фашисты загрузились в грузовики и уехали.

Пожар отгорел, только угли еще трещали на ветру, а может, стонали от невыносимой

боли души убитых? Пустота вместо деревни. Вместо тридцати дворов тридцать

пожарищ и обгорелых печей, с десяток покореженных железных кроватей и ведро у

колодца, что раскачивал ветер. И оно скрипело, скрипело, словно служило панихиду

по ушедшим в иной мир в это солнечное январское утро.

Лена ничего не соображала. Она поднялась и на деревянных ногах поплелась к

выжженной деревне, не озадачиваясь, чего хочет. Душа не принимала факта смерти,

отторгала саму возможность того, что произошло. И девушка не верила, что погибли

все, не могла поверить. И бродила, бродила мимо головешек, остатков утвари, той,

что уже никогда не пригодится своим хозяевам. Возле одного пожарища она увидела

обожженный букварь и застыла над ним. Стояла и смотрела на веселые буквы, не

чувствуя, как ветер бьет ей в спину.

— Кто-нибудь? — прошептала и очнулась. Огляделась и закричала. — Эй?!! Кто-нибудь!!

Живые?!! Ну, кто-нибудь?!!! Люди?!!

Тихо. Только ведро все скрипит и скрипит, ноет, плачет. А больше некому.

Лена в прострации раз на десять обошла все и вдруг заметила что-то темное на

снегу за тем местом, где стоял амбар. Кинулась — ребенок, девочка лет трех, в

одной рубашонке.

Перевернула. Та сжалась и хлопает заиндевевшими ресницами.

— Жива…

Обняла ее. Минута, две, чтобы почувствовать живого ребенка на руках и вот

очнулась, стянула с себя ватник, растерла ручки, ножки онемевшего от холода и

пережитого ужаса дитя. Укутала и к лесу. Наткнулась на щуплого мальчика, который

убежать от фрицев пытался. Тот жив оказался, но без сознания — ранен тяжело.

Под мышку его и тягать.

Тяжело, снег еще под ногами вязнет, но ничего:

— Ничего… Держитесь… — только и просила, задыхаясь от тяжести ноши.

Передохнула чуток, испуганной девочке подмигнула и улыбку вымучила. — Хорошо

все будет, хорошо. Тебя как зовут?

Девочка молчала.

Лена нос и щечки ей растерла, сильнее укутала. Мальчика шалью обвязала.

— На спину ко мне сядешь? Покатаю, — спросила девочку. Та несмело кивнула —

глаза огромные от страха.

Лена пригнулась, давая ей возможность обвить руками шею, ногами за талию обнять.

Подняла мальчика на руки. Не легче так идти и не проще, но раненому ребенку

лучше.

Только ночью она смогла донести детей до поста. А там уж ребята помогли,

подхватили детей.

— Откуда? — спросил новенький, Петя Ржец.

Лена молчала.

Мальчик выжил, с девочкой тоже все стало нормально. Они жили в семейном лагере,

не обделенные ни заботой, ни вниманием. И можно было бы успокоиться, но Лена не

могла.

С того дня, как будто заклинило в ней что-то — потребность убивать фашистов

стала как жажда жизни. И она уходила с бойцами на задание, не спрашивая

командира. Какой отряд идет — и она с ними, не слушая никого.