А Лене вовсе плохо стало: выходило, что прав лейтенант, ни на что она не годна.

В бой не вступая, чего-то до полусмерти испугалась. А вдуматься, чего? Ну,

устроены мужчины иначе, что с того?

Матвей обработал раны, ловко перевязал их. Дрозд карманы гимнастерки прошарил —

ничего не нашел. И остался без нее — старик отобрал. Молча вырвал, остальное

тряпье сгреб и в печь его, сверху еще дров. Грохнул заслонкой и на улицу ушел.

Дрозд за ним, как нитка за иголкой. Старик на крыльцо сел, закурил, мужчина

рядом пристроился, с завистью на самокрутку поглядывая.

Матвей зыркнул на него, понял, кисет дал: балуйся.

Саша махорки щедро на бумагу сыпнул, свернул, закурил, щурясь от довольства:

добрый табачок, ядреный, до ушей продирает.

— Ты где военврача взял? — спросил Матвея.

— В лесу, — буркнул тот.

— И много там еще таких?

— Хватает.

— Что ж только одного подобрал? Остальные лычками не вышли?

Старик помолчал и бросил:

— Видом. Трупы.

Дрозд притих, соображая, где же это и что было?

— Много?

— Полон лес. Да не лес — так, рощица. С километр может будет. Грибов там

прошлый год было, хоть телегой вывози. А ноне… — и вздохнул.

У Дрозда лицо от представленной картины закаменело. Почему же? Что же там было?

— Бой шел? — спросил тихо. А они в это время выходит по лесу шатались. Болото

мерили? Мать вашу!… Вашу мать…

— Как же, — хмыкнул презрительно старик. — Ваши раненых вывезти не смогли.

Вот вся рощица ими и была забита. А потом немец пришел. Сравнял. Кишки на ветвях

висят. Воронки и месиво из тел. Заблытчинских хоронить заставили.

До Саши медленно доходило. Представить, что своя, доблестная красная армия может

раненых оставить, он мог с трудом, и даже мог найти объяснение, хоть и не

оправдывающее, не утишающее. Но артобстрел немцев по раненным, прицельно и

намеренно?…

— Звери на землю русскую пришли. Звери, — тихо сказал Матвей. — Умоется

кровушкой землица наша. Попомни.

— Может еще кто живой? — глухо спросил лейтенант, с надеждой глянув на мужчину.

— Какой? Этот-то к прогалине видно отполз, вот Бог и миловал. А там, — и рукой

махнул. Затянулся жадно, помолчал и добавил. — Устлано.

Дрозд не понимал, не мог понять. Откинул курево, вскочил, но шаг сделал и замер:

как же так? Как же?…

— Что же наши-то? — спросил у облаков, будто они ответить могли.

— А чего ваши? За Минском говорят, уже. Немец-то под Москвой.

— Врешь!! — развернуло Сашку.

Матвей молча из-за пазухи пару смятых листов вытащил, ему отдал. А на них

ненавистная свастика и орел с растопыренными крыльями. Внизу на одной русским

языком: "Доблестные немецкие войска освобождают советские города и села от

большевистского плена! Ваш долг помочь нам в деле освобождения вашей Родины!

Бейте евреев и коммунистов, спасайте свою страну от большевистского ига!" На

другой: "Весь белорусский народ включился в борьбу против красной чумы.

Доблестные войскам Германии с цветами встречают на улицах Белоруссии, Украины,

Прибалтики! Москва добровольно отдала ключи от Кремля! Вступай в национальную

Белорусскую армию, вступай в полицию и наведи порядок! Убей жида и коммуниста!

Прими участие в освободительной войне!" А на третьей был то ли приказ, то ли

угроза: "За укрывательство и оказание помощи солдатам и офицерам Красной армии —

расстрел! За укрывательство и оказание помощи коммунистам, полит работникам,

красным агитаторам и активистам — расстрел! За укрывательство и помощь жидам,

раненым и партизанам — расстрел! За не подчинение приказам — расстрел! За

нарушение порядка — расстрел!"

Бред!

Дрозд уставился на старика и медленно смял бумагу, разорвал на мелкие клочки и