— А это вот что, такое огромное? — спросил я, указывая на самый большой массив.

— А это негры, — пояснил Чикатило. — Или нигаз. Их много, их миллионы. Сюда относятся уроженцы жаркой Африки, хачи, китайцы, чукчи, буряты… ну, ты понял. И ещё — Лёня Свиридов.

— А он-то почему?

— А ты подумай, куда его ещё приткнуть? Я много размышлял над этим и понял, что он не вписывается в мою систему мироздания. Когда что-либо куда-либо не вписывается, придумывают исключение из правил. И потом ещё говорят, что это самое исключение только подтверждает правило… Блядь, какие же люди всё-таки дебилы! Ну ладно, речь не об этом. Я остановился на неграх. Так вот, ввиду их многочисленности они подразделяются внутри своей общности на подвиды или, если угодно, подклассы. И самым важным из этих подклассов является коллаборейтед нигаз, то есть негры-сотрудники, соратники.

— Чьи соратники?

— Ну как же чьи, батенька. Наши. Это негры типа вашего завкафедрой Мамедова или Зульфии Алиевны, моей преподши по персидскому.

Я знал эту преподшу, она была чуть старше Чикатилы и происходила из какой-то мафиозной семьи азербайджанской диаспоры. Она работала просто так, для того чтобы не пойти по стопам папы, a он присылал за ней «шестисотый» с небритыми абреками. Но вообше-то она смотрелась очень даже ничего, она не была забитой восточной женщиной в парандже. Если у неё и были когда-нибудь усы или волосы на щеках, то она их безвозвратно вывела при помощи эпиляции за папины деньги, и теперь она была приветливая и симпатичная. Она флиртовала с Чикатилой и хотела его трахнуть. Но Чик прекрасно понимал, что если что — от папы не отмажешься, и ограничивался лёгким ответным флиртом. К тому же он хотел Оленьку. Он очень хотел Оленьку, и это на многое влияло.

Хотя в последний месяц мы с Чикатилой довольно много времени уделяли спонтанному блядству. Наверное, на это влиял «Каскад+», а ещё то, что у Чикатилы ничего не получалось с Оленькой, а меня моя двадцатитрёхлетняя девушка уже почти выгнала. Я этому радовался, хотя и печально: я начинал потихоньку ненавидеть всё взрослое.

— А ты много выкурил, когда всё это придумывал? — спросил я.

— Ну… не помню. Но что-то курил, не без этого.

— Слушай, мне пора. Я иду сейчас в ту контору, где мы должны сделать стольник…

— Я тоже. Не хочу возвращаться в офис. Скажу им, что выполняю экстренный заказ, потому что ты на выезде.

Это всегда было плюсом работы в таких вот левых конторах. Там каждый выполняет свои мошеннические функции, и какой-нибудь Мишенька понятия не имеет о том, что происходит, к примеру, в визовом отделе. Если ты своевременно отчисляешь бабки в корпоративную казну, никто даже и не подумает проверять, чем ты занимаешься в рабочее время.

— Тогда давай выдвигаться. Мне ещё надо забежать на Старый Арбат в зоомагазин. Сестра просила купить какие-то витамины для кролика.

— Пошли. Слушай, а тебе не жарко сидеть в офисе в этих мартенсах? Там ведь топить начали.

— Жарко. Но у меня нет другого выхода. Меня припёр к стенке Донсков. Позавчера он подошёл ко мне и спросил: хули вы ходите на работу в красных кедах? Пришлось взять эти говнодавы. Они убитые, как видишь, и он на следующий день посмотрел на них так страдальчески, отрешённо. Но ничего не сказал.

Мы спустились по пожарной лестнице, кутаясь в куртки и подолгу прикуривая. Была уже середина декабря, и предновогодний депресняк должен был вот-вот закончиться. Все, как наивные лобастые щенки, начинали смотреть на календарики, шарики и Дедушек Морозов в витринах. Потому что всем в голову втемяшили, что на Новый год должно что-нибудь произойти этакое, из ряда вон — виноваты детские сказки про двенадцать месяцев и фильм «Ирония судьбы». Глупые заморочки, тем и хорошие. Предчувствие этих заморочек внушало оптимизм, хотя в общем мы ещё находились в постноябрьском ступоре. Мы пробирались огородами, задними дворами, переулками. Разговаривать не хотелось. Я заткнул уши наушниками, включил плеер.

За неделю до этого Чикатило принёс мне послушать «Clawfinger». «Это полная бодяга, — говорил он, — это у них как у нас «Сектор Газа», тем и круто. Я имею в виду не по стилю, а по ментальному уровню и месту в шкале ценностей. Там есть песня про Нигера, там прямо припев такой и идёт: нига! нига-нига-нига-нига! А в другой песне зарифмованы слова mothafucka и sucka — ты представляешь, какие гиганты мысли! Это типичный пример того, как можно сделать классную вещь на основе тупости и примитива».

Когда заканчивалась песня про Нигера, мы с Чикатилой зашли в зоомагазин. Немного погревшись и повтыкав на мелких грызунов и попугаев, мы купили витамины, которые оказались в таблетках. Таблетки были розовыми.

— А ну, дай-ка мне на них посмотреть, — вдруг попросил Чикатило уже на выходе из зоомагазина.

Один вид этого лукавого сержантишки окончательно вывел меня из морального межсезонья — вывел так же быстро, как быстро выводят из себя заунывные песни народов Севера. У него опять загорелись глаза — тем самым раздолбайским огнём, который появлялся всякий раз, когда он задумывал какую-нибудь провокацию. И которого с начала межсезонного ступора за ним не наблюдалось.

— Я знаю, что мы сейчас сделаем, — объявил он, открыв упаковку и засунув три таблетки себе в карман. — У тебя есть рубли?

Наше финансовое положение тогда укрепилось настолько, что мы могли позволить себе задавать такие вопросы: мы успевали тратить деньги, но не успевали их менять.

— Есть немного, а что?

— Тогда пойдём к тем ублюдкам, которые продают военные шапки и серьги для ушей. Нам понадобится пара самых дешёвых серег.

— Зачем? Мы идём в студию пирсинга?

— Нет. Я неправильно выразился. Нам понадобятся не серьги, а пакетики, в которых они продаются. Маленькие полиэтиленовые пакетики с запайкой, с таким швом наверху, который открывается и закрывается.