— Мне пришлось уволить Илью, — сказал Нэцкэ. — Он не может быть генеральным директором. Он — бывший музыкант.

— Жаль, — сказал я. Я действительно опешил, хотя и со вздохом облегчения. — Наверное, мне теперь надо выполнять его функции до момента, пока вы не найдёте другого на его место?

— Я уже нашёл, — проговорил Нэцкэ, глядя прямо мне в мозг. — Это ты.

— Я???? Я… думаю, что не справлюсь.

Нэцкэ вперил в меня орлиный взор, достал из пачки какую-то пафосную сигарету типа «Davidoff», прикурил от зажигалки «Zippo» и констатировал:

— Напрасно ты так думаешь. В тебе есть деловая жилка. Я такие вещи вижу сразу. Мне для этого не нужно всё это говно, которому учат лохов на бизнес-тренингах.

Было очень странно слышать от него такие слова, как «бизнес-тренинги». Все тренинги, которые он проходил в течение своей насыщенной событиями био, наверняка сводились к теории Дарвина: это когда курсисты сдают экзамены при помощи кулаков, пушек и «Мерседесов-600».

— Ты можешь и отказаться, конечно, — продолжал Нэцкэ. — Но я предлагаю тебе тысячу двести, пока ты не раскрутишь всё это дело, и две — когда начнём работать в плюс.

— Тысячу сколько? Я согласен попробовать. — Я тут же отмёл все сомнения, во мне уже говорил жадный до денег раздолбай: я собирался поработать месяц (максимум — два), а потом быть уволенным за профнепригодность, как Стриженов.

— Мне на х… не надо, чтобы ты пробовал, — сказал Нэцкэ, вставая. — Один уже попробовал, всё, бля, хватит. Мне надо, чтобы ты работал. Ра-бо-тал. Будешь пробовать — денег не получишь. Будешь работать — я уже сказал. Я сразу пойму, работаешь ты или пробуешь.

Нэцкэ дал мне лаконичные указания насчёт дальнейших действий, одёрнул плащ и вышел вон. А я сел составлять всякие бизнес-планы, рожать идеи — в устной форме, потому что Нэцкэ не был карнегианцем, ему было достаточно слов.

Потом всё пошло-поехало, закрутилось, как пушехвостый грызун в колесике, завертелось лопастями большого пропеллера. Я встречался с Нэцкэ и говорил о необходимости расширять кругозор, не зацикливаясь только на «Формуле-1». О перспективности вывоза сноубордистов в чиповые Карпаты и на Эльбрус. О предновогодних скидках красноморских дайвинг-клубов и даже об автобусах для международных выездов футбольных хулиганов. Когда в казну посыпались первые копейки, я вытребовал право ходить на работу в пирсинге и одежде «спортивного молодёжного стиля». Когда копейки превратились в рубли, я взял на работу Свинью и начал корпеть над созданием тотализатора. Когда рубли превратились в доллары, мы переехали в новый офис, где у меня был отдельный кабинет, и наняли на работу ещё одного раздолбая-сноубордера из моих знакомых. После кризиса многие мелкие турагентства позакрывались, и кое-какие ниши освободились — получилось так, что мы вовремя подсуетились, и я, к своему удивлению, превратился в перспективного молодого человека со стабильным финансовым положением. С правом на хобби в свободное от работы время — но, поскольку хобби у меня не было, в свободное от работы время я сначала курил дурь и пил пиво в «Красных столах», а потом стал курить дурь и пить пиво дома. К весне мы, по всем раскладам, должны были начать работать в плюс, а к концу девяносто девятого года окупить затраты Нэцкэ. Когда я невзначай вспомнил, что собирался проработать месяц и быть уволенным за раздолбайство — когда я об этом вспомнил, тогда было уже поздно.

Поначалу я по очереди катал Илону и Настю, потом — только Настю. Дошло до того, что мы сняли неплохую однокомнатную квартирку в районе Белорусского вокзала и свили там уютное гнёздышко с пружинящим сексодромом и поганым ящиком «Панасоник», 12 каналов, диагональ 32. Вскоре после Нового года я купил б/у, но на хорошем ходу «Дэу-нексию», хотя иногда из принципа приезжал на работу на «копейке». В «Красных столах» я бывал всё реже: Чикатило был прав, с летнего апогея они съезжали вниз по наклонной траектории. Меня больше не вставляло это пьянство, передвижничество и фри лов — может, потому, что это уже происходило как-то неестественно, строго по выходным и по большей части в угоду ностальгии. А может быть, мне просто так казалось, потому что мой мир перестал сходить с ума, его башня встала на место — как у фундаментального танка «Иосиф Сталин» на Параде Победы в мае сорок пятого.

В один момент я вдруг понял, что стал патологически неинтересным — в первую очередь самому себе, — но старался по мере возможности не думать об этом. Только были вот эти Чикатилины ночные звонки, которые всё портили и после которых я подолгу не мог заснуть (Настя говорила: «Этот Чикатило до сих пор на тебя действует, как удав на кролика», а я отвечал ей: «Сама ты кролик» и затыкал ей рот поцелуями).

— …Ты же знаешь, Чикатило. Я ненавижу говорить про работу.

— Ты ненавидишь свою работу? Скажи мне, Нигер, ты ненавидишь свою работу?

— Долбаная обдолбанная скотина. Зачем ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что хочу узнать. Ты ненавидишь свою работу?

Я потянулся к холодильнику и взял оттуда всю пачку. Одной сигаретой было не обойтись — Чикатило был настроен на долгий трёп, в таком состоянии только и хочется, что трепаться и лезть людям в душу посреди тихой семейной ночи. Видимо, он звонил на халяву — он всегда звонил на халяву или по просроченным кредитным карточкам, иногда даже чужим, — Понимаешь, Чикатило. Здесь речь не идёт о любви или ненависти. Речь идёт о необходимости.

— А я вот, — Чикатило чуть не лопался на другом конце провода, его просто распирало по всем направлениям, — я вот ОЧЕНЬ люблю свою работу. ООЧЧЕЕННЬЬ люблю свою работу.

В его тоне слышалась покровительственная издёвка. Я знал, что он очень любит свою работу. Я тоже очень любил его работу. Просто ему дали шенгенскую визу, а мне — нет. Всё объясняется намного примитивнее, чем кажется.

— Просто тебе, сволочь, дали шенгенскую визу, а мне — нет, — озвучил я в телефонную трубку. — И мне надо с этим как-то жить, понимаешь?!