Нэцкэ пригласил меня на переднее сиденье, ещё тёплое после каменной задницы одного из големов — я сидел вполоборота и наблюдал за тем, как он отсчитывает стопку долларов, новых и хрустящих, как корочка французского батона — уже почти, практически СОВСЕМ, АБСОЛЮТНО НАШИХ долларов. А Нэцкэ наблюдал за мной, видимо, он мог делать одновременно несколько дел, как Гай Юлий Цезарь.

Рядом с Нэцкэ восседал какой-то ушлый низкорослый хоббит с хитрым таблом проходимца — из тех, которые всю дорогу липнут к сильным мира сего, типаж Джо Пеши или Дэнни де Вито. Он тоже наблюдал за мной с интересом — я не знал, кто он такой, но искренне надеялся, что не говорящий детектор лжи и не хакер-экстрасенс, способный учинять компьютерные взломы чужих мозгов. Я пытался выглядеть бесстрастным и в меру уставшим — если во мне и есть какие-то m хилые артистические способности, то они все до единой были выпестованы и возведены в куб в тот самый день, в этой суровой школе Станиславского.

Наконец я получил стопку денег (и — одновременно — приказ пересчитать). Я беспонтово теребил их в руках, пытаясь сосредоточиться, но мозг отказывался производить арифметические операции, в тот день я был херовой счётной машинкой. Вместо прямоугольных электронных цифр внутренний процессор выдавал на табло одну-единственную фразу: «МОЁ». Я закончил мнимый подсчёт и испросил разрешения отчислиться:

— Ну, я пойду?

— Иди, — кивнул Нэцкэ, продолжая сверлить меня взглядом. Видимо, это было его естественной манерой общения. — Сколько там — девять девятьсот…

— Девять девятьсот восемьдесят семь, — назвал я заученную сумму. Я придумал её сам — излишне круглое число 10 000 могло бы вызвать подозрения.

— Я тебе дал десять тысяч?

— Да, ровно десять.

Их было действительно десять — я это знал без всяких подсчётов. Сто бумажек по сто долларов. Сто стодолларовых, серых с зеленцой, прямоугольников.

— Квитанцию и сдачу вернёшь Илье. Хотя нет, сдачу можешь положить в вашу кассу. (Наверное, это Нэцкэ так шутил.) Она ведь у вас пустует, по-моему?

— Ну да. Вчера я отдал её Илье Юльевичу, а сегодня он перевёл её клиентам по «Вестерн Юниону».

— Х…ёвая у вас была касса, — констатировал Нэцкэ. — Несерьёзная касса. Мне пришлось доплачивать ещё полторы тысячи… Ладно, иди. Теряем время, нах.

Я поднял задницу с огромного кресла и открыл дверь. Я думал о том, что вот сейчас удалюсь от них на несколько метров и вздохну облегчённо. Потом богатым парнем войду в офис, из которого вышел бедным. Впаяю в глотку ещё напитка — на сей раз на целую фалангу, а то и на полторы. А потом закрою кабинет на ключ и стану пьяно приставать, наконец, к своей законной секретарше — я грезил именно об этом, когда сзади раздался повелительный оклик:

— Стой! Подожди.

Я остановился и начал медленно поворачиваться в сторону «сабурбана». Нэцкэ приоткрыл стекло и таращился куда-то в район моей задницы. Где-то под ложечкой закопошились неприятные черви — так бывает всегда, когда такие персонажи пялятся в район вашей задницы.

— Что это у тебя там? Торчит из кармана? Черви под ложечкой превратились в персонажей фильма про космических паразитов, высасывающих из внутренностей доноров всё человеческое. Перед глазами закрутились светящиеся колёса — из моего кармана могло торчать только одно: бумажки-полуфабрикаты, которые мы изготавливали утром для фальсификации факсов от Аннелис. И которые я, грешное мудило, забыл сбросить по дороге от Берты.

— Не знаю, — прозвучал мой голос откуда-то из другого мира. — По-моему, факс какой-то.

— Покажи, — потребовал Нэцкэ.

Я на автомате, в замедленных съёмках залез в карман и вытащил то, что торчало оттуда острым вощёным уголком. Отзвук логического мышления вещал голосом диктора Левитана, что это не может быть полуфабрикатом: мы делали их на ксерокопиях, не на факсовой бумаге. Свободными пальцами я нащупал стопку подделок: они лежали в том же самом кармане, защищенные чёрной хлопчатой бумагой (или из чего там шьются эти идиотские брюки) и невидимые для непрошеных глаз.

Я развернул факс у себя перед глазами. Мозг отказывался переваривать происходящее. Нам просто не могло так везти: это был донос, который Ваня Семенных состряпал на Чикатилу за пару недель до того момента — с того времени копия на память так и валялась у меня в кармане. Чик как раз что-то около недели назад говорил: когда всё это произойдёт, хорошо бы как-нибудь устроить так, чтобы хотя бы одного из нас уволили принудительно — групповой уход мог выглядеть подозрительно.

Нэцкэ прочитал донос с видом брезгливого профессора, оценивающего дипломную работу блатного студента-имбецила, пару раз задержался на интересных подробностях, хмыкнул (наверное, его рот впервые в жизни изобразил некое подобие улыбки) и протянул листочек обратно:

— Он что, действительно такой распи…дяй?

— Да нет… наверное, здесь кое-что преувеличено. — Я пожал плечами, дозируя степень неуверенности — её как раз было достаточно для того, чтобы понять: парень не хочет закладывать коллегу-раздолбая, но на самом деле тот действительно пашет из рук вон плохо.

Нэцкэ нажал на кнопку стеклоподъёмника. Махнул рукой и сказал через уже почти закрывшееся окно, наверняка бронированное:

— Всё ясно. Можешь сказать ему, чтобы шёл домой. Я изобразил попытку пресмыкнуться и испросить прощения для Чикатилы, но Андрюха уже отжимал сцепление, и всем было не до меня. «Сабурбан», взревев отпяленным в анус хищником, начал набирать обороты.