Огромное помещение напоминало восточный базар. Витрины из шлифованного стекла, справа, слева от пола до потолка, полотнища хлопчатобумажного бархата в качестве перегородок.

По проходам между рядами витрин прохаживались супружеские пары пенсионного возраста с таким видом, словно забрели сюда совершенно случайно.

А торговцы монетами, в свою очередь, делали вид, будто им этот бизнес по барабану.

Джин взглянул на свои часы «Ролекс», затем поискал глазами часы в зале.

– Иди в тот конец, – тихо сказал он. – Иди быстрым шагом, будто опаздываешь на важную встречу. Главное, чтобы все обратили внимание на то, что ты спешишь. Если столкнешься с кем-то по пути, скажи: «Прошу прощения», громко и отчетливо, чтобы все услышали твое произношение. Постарайся, чтобы сказанное тобой прозвучало так, будто ты – птица высокого полета. Через полчаса встречаемся в туалете. Ни с кем в разговоры не вступай. Понял?

Я кивнул, и он ушел.

– Для чего все это было нужно? – спросил я его спустя полчаса, когда мы встретились в мужском туалете.

Он зыркнул туда-сюда, убедился, что рядом никого нет, стряхнул с плеча твидового пиджака перхоть и произнес вполголоса:

– Встречаемся минут через десять возле стенда Е-41, там вывеска «Хердманн и наследники». Я скажу, что нашел монету без износа, а ты возразишь, что я не прав. – Он посмотрелся в зеркало и повернулся ко мне. – Ты приехал из Англии, ты профессионал, и этим все сказано! Усек?

Хердманн оказался толстяком в гавайской рубашке. У него в витрине стояли стеклянные ящики и корзинка типа «тяни на счастье», в которой лежали монеты, завернутые в станиоль.

– Эй, Марти! – крикнул Джин при моем приближении. – А ну, друг, взгляни!

– Прошу прощения, сэр! – произнес я, отчетливо выговаривая слова. – Мартин Брок-Кроссфилд! – Я протянул руку Хердманну.

Он дернулся, отпрянул, схватил мою руку на удивление крепкой хваткой, осторожно пожал ее.

– Герберт Хердманн-младший, – отрекомендовался он.

– Рад познакомиться, – улыбнулся я и повернулся к Джину. – Ну как, старина, удалось тебе разжиться чем-нибудь стоящим?

Джин ткнул пальцем в витрину:

– Золотая пятидолларовая монета «Свобода» 1892 года выпуска. Сохранность шестьдесят четыре балла, цена пять тысяч. А ну, проверь!

– С удовольствием! – заметил я. – Можно взглянуть?

Хердманн явно озадачился.

– Это очень редкий экземпляр, – прошептал он, изумленно глядя, как я натягиваю на руки белые хлопчатобумажные перчатки.

Я вынул желтую монету из полиэтиленового конвертика и, прищурившись, посмотрел на нее с расстояния вытянутой руки.

– Боюсь, старина, ты ошибаешься. Я вижу изъяны, по крайней мере две зазубрины и кое-где потертости. Эта монета не тянет на шестьдесят четыре балла. Я оцениваю ее в шестьдесят баллов, и она стоит значительно меньше пяти тысяч долларов. – Я положил монету на бархатную подушечку и смерил Джина убийственным взглядом. – Коллекция моего клиента одна из лучших в Европе. Если у монеты не идеальная сохранность, стало быть, она должна стоить дешевле. Прошу прощения, мистер Хердманн, можно вашу визитку? – Распахнув полы пиджака достаточно широко, чтобы Герберт разглядел лейбл известной фирмы, я сунул руку во внутренний карман. Затем вручил ему визитку, на которой значилось: «Общество нумизматов Уайтхолла», и спросил: – Когда вы последний раз были в Лондоне?

Герберт покачал головой.

– Вам стоит там побывать, – улыбнулся я. – Дайте мне знать, если соберетесь, и я замолвлю за вас словечко перед нужными людьми.

– Ты блестяще провел свою партию! – ухмыльнулся Джин, когда мы тронулись в обратный путь. – Я сразу понял, что ты непревзойденный лицедей. А я просто гений по части определения отличительных признаков того или иного человека.

Он вроде бы отвесил мне комплимент, но при этом ловко перевел стрелку на себя. Должен заметить: если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в людях, он в этом смысле – полный профан.

– Почему мы ничего не купили? – поспешил я сменить тему.

Джин улыбнулся с таким видом, словно он совершил беспосадочный перелет по экватору.

– А зачем? Мы прикатили в Далтон с целью произвести впечатление, только и всего. И нам это удалось! – Склонившись над рулевым колесом, он перевел взгляд с меня на маленький белый самолетик в небе. – Видишь? Не так надо заходить на посадку при снижении!

Мы вернулись в «Привал у моста» поздним вечером в воскресенье. В окнах трейлеров мерцали голубые экраны. Возле нашего трейлера, буквально из-под колес, метнулся в сторону какой-то чернокожий псих.

По всей видимости, у Джина отношение к расовой проблеме нисколько не изменилось с 1968 года, когда массированное новогоднее наступление армии Северного Вьетнама и Вьетконга вызвало массовые антивоенные выступления, а убийство Мартина Лютера Кинга в Мемфисе 4 апреля – крупнейшие в истории США расовые волнения.

Эпитет, которым Джин наградил нашего соседа, не делал ему чести.

Я смотрел, как пожилой чернокожий бредет к своему трейлеру, через каждые три шага оборачиваясь. Он напоминал человека, которому кажется, будто его преследуют… Мне это чувство было знакомо.