Шрифт:
– Как ты уже догадался, Марио, они не погибли в автомобильных катастрофах. Мои бедные дети были убиты один за другим самым жутким образом. Проклятый Карузо...
«Карузо? Что это за Карузо?» - начал чувствовать удушье Марио от нового открытия, ставшего у него костью поперек горла.
– Ну, кстати сказать, его истинное имя Тарантелле... Однако мы зовем его Карузо еще с его юности, когда он стоял на стреме у воров Неаполя и предупреждал их об опасности, распевая оперные арии.
– Значит, существует клан Карузо?
– Да... Это наши страшные противники уже пятнадцать лет. У нас с ними открыт кровавый счет. С потерями с той и другой стороны.
Марио почувствовал, как колени его подкашиваются, и присел на белую скамью, которая шла вдоль стены всего зала. Мрамор тут же начал излучать холодное дыхание смерти. Новое открытие стало для него дулом пистолета, приставленным к виску. Что, действительно, стоило этому проклятому Карузо нажать курок? Во всяком случае, на стене с портретами достаточно места, чтобы повесить и его портрет. «Мать Италия, зачем ты меня родила, и ты, тетка Греция, зачем же ты меня вскормила? Чтобы желать смерти моей в Америке?»
Отец открыл витрину под изображением третьего сына в полный рост. Вынул перстень и благоговейно поцеловал его, подойдя к Марио...
– Его носили все трое, последовательно. Однако мой последний, Витторино, не радовался ему и месяца...
– Есть вероятность, папино, что я порадуюсь ему дольше?
– набрался смелости спросить Марио, побуждаемый сильным инстинктом выживания, который делает и мышей способными драться как львы.
Отец взглянул на него успокаивающе.
– Тебе не угрожает никакая опасность, Марио. Разве бы я привез тебя в Америку, если бы существовало хоть какое-то опасение за твою жизнь?
Он надел ему на средний палец кольцо и расцеловал в обе щеки.
– Прежде чем перевезти тебя в Америку, мы подписали соглашение о примирении с Карузо! Существовала национальная необходимость остановить противоборство. В этом посредничали высокие лица. В любом случае я объявил о твоем существовании уже после подписания соглашения. Конечно, Карузо рассвирепел, но уже было поздно возражать.
– А почему рассвирепел Карузо?
– Потому что он у меня убил троих детей... А я у него - четверых.
– Четверых?
– ужаснулся Марио.
– Четыре - три в мою пользу... Пятнадцатилетнее соперничество завершилось с победным счетом в мою пользу...
– А если Карузо аннулирует свою подпись во внезапном приступе ярости? — с беспокойством потребовал Марио разъяснений.
– Нет, таких вещей в Америке не бывает. Соглашение есть соглашение. Всемогущие лица, являющиеся гарантами договора, сотрут его в порошок, если он его нарушит. Все повернутся против него и устроят ему Хиросиму. Дурак что ли Карузо идти против правительства, против секретных служб?
Он схватил руку Марио и приложил ее с патетическим жестом к своему сердцу. Затем растроганно погладил кольцо.
– Ты будешь носить его сто лет, бамбино мио. Понимаешь теперь, почему я тебе сказал, что ты счастливчик? Тебя я берег так тщательно, как не берег других моих детей. Пусть меня простит Бог, что я любил тебя больше, чем их...
Они возвратились в обнимку в первый зал, и отец вынул из сейфа документ, свернутый в рулон, как папирус.
– Это соглашение о примирении между Паганини и Карузо. Гарантия твоей жизни! Открой его. Ты увидишь подписи и печати с двумя черно-белыми знаками официальной ратификации.
– У Карузо тоже бело-черный фамильный герб?
– Да... Только противоположный нашему. Черный стилет на белом фоне, - сказал отец.
Глава 6
Боккачио Карузо уже три месяца был царем, рискующим потерять свой трон. Подписание мира с Паганини и прекращение борьбы со счетом три -четыре настроило против главы весь клан.
Сравнять счет с противником - основной закон святой вендетты. Каждый истинный мафиози поклоняется ему как божеству. Босс нарушил закон, и притом единолично, не посоветовавшись с Высшим советом мафии - просто сообщил им о соглашении, как о свершившемся факте. Все, конечно, признавали его право на решающее слово. Но не до такой же степени, чтобы дойти до бонапартистского самовластия и понимания власти по принципу «государство это я». Подобные вещи к добру не приводят. Это следует понимать, иначе история отвернется от них, подмигивая другим фаворитам.
Недовольство превратило «семью» в бурное море, ставшее разбушевавшимся океаном, когда сын Паганини внезапно явился из Греции. Неожиданное событие бросало пригоршнями соль на открытые раны. Марио Паганини раздражал их своей жизнью магараджи в Америке, настоящей «дольче вита», которой наслаждался - увы!
– защищенный проклятым соглашением о примирении. Разве могли они его уничтожить, опозорив подпись и печать «семьи»? Это было бы исправлением святотатственного ляпсуса Карузо с помощью худшего святотатства.