– Какой ужас!
– прошептал Марио, чувствуя себя на грани обморока.

– Отмщение мое было еще более ужасным, - сказал Игнацио, усмехнувшись с таким невинным самодовольством, будто рассказывал о своих спортивных достижениях в юности.
– Знаешь, как я отомстил, дорогой мой мальчик, тому, кто заманил моего дружка Риакони? Я убил по очереди пять членов его семьи у него на глазах. Пятью различными способами...

– Воды...
– прошипел Марио, уже в полушаге от обморока.

Игнацио наполнил из графина на столе стакан и протянул с отеческой заботой.

– Знаю, что пугаю тебя всем этим... Я это делаю, чтобы мой ответ на твой справедливый вопрос, бамбино мио, был воистину убедительным. Теперь ты наконец поймешь подлинную причину, почему я все это время берег тебя. В своей молодости я был преступником. Я убивал и ждал каждый миг, что меня убьют. Мог ли я тебя взять к себе, Марио? Ответь мне! Мог ли я тебя подвергнуть стольким опасностям? Даже если бы я послал тебе письмо, существовала опасность, что его перехватят мои враги. Они были способны приехать в Афины и найти тебя. И самым ужасным способом убить сына ненавистного Паганини. Я зажал свое отцовское сердце, чтобы оно не выдало кому-нибудь самую дорогую тайну. Я обожал моего ребенка, как свет солнца. Однако предпочитал оставаться в темноте, чтобы солнце не рухнуло в ночь смерти...

Толстокожий американский динамизм преуспевающего гангстера полностью исчез с лица, как простой макияж под дождем. Слезы катились из его глаз с безудержной средиземноморской стремительностью. Жесты обрели душераздирающую выразительность простолюдина из Неаполя в минуты священного пафоса.

– Мадонна, - вымолвил он, взглянув вверх со скорбью раскаявшегося Вараввы.
– Помоги сыну моему понять его бедного отца...

Волнующие арии милосердия отозвались в душе Марио оркестровым сопровождением, в котором его труба играла, естественно, первую роль. Сам бог был здесь маэстро, воплощенный во второго Тосканини. В конце концов, случай с его отцом был не первым и не вторым в этой противоречивой стране. Разве не читал Марио в Афинах в приложении к какой-то газете захватывающую биографию старика Кеннеди? Все знали, что первые свои большие деньги он сколотил, собирая запрещенные плоды сухого закона. И тем не менее алкоголь греха теряет свою дьявольскую сущность, перемешавшись со священной влагой последующего раскаяния.

– Бедный папино... В какую трясину бросил ты свою молодость, - сказал он нежно, сострадательно.

– Да... Это было болото черно-красной крови. И я находился по горло в нем, - скорбно согласился Игнацио.
– К счастью, я не долго оставался на этом месте...

– Значит, ты вовремя сумел избежать этой несчастной судьбы?
– спросил с некоторым облегчением Марио.

– О да - воскликнул торжествующе отец.
– Я быстро стал заместителем главы . А затем главой... В крупнейшей мафиозной «семье» Америки. Больше не было нужды убивать собственноручно. Другие убивали за меня...

Он выглядел полным энтузиазма от этого поворота жизни. И ожидал увидеть то же воодушевление во взгляде Марио, однако тот оцепенел в кресле, и лицо его почернело - можно было подумать, что он сидит на электрическом стуле.

– Почему ты так смотришь на меня? Я стал главой, Марио! Я создал великий клан Паганини.

– Ты и сейчас глава?

– Конечно, пока я жив. Только смерть может сбросить меня с трона. Но теперь она мне не страшна. Ибо если я и уйду, вновь будет царствовать Паганини. Ты!

– Я?
– содрогнулся от нового электрошока Марио.

– Разве у меня есть другой наследник, помимо тебя, сын мой?

– Ты считаешь, и я стану мафиози?

– Избранным из избранных.

– То есть архимафиози?

– Кем же еще может стать мой сын? Я тебя не пошлю, конечно, начинать снизу, вместе с отбросами преступного мира, пусть даже и под покровительством, как Валентино. С теми, кто убивает ножами, пистолетами и удавками. Нет! Я не допущу, чтобы ты прошел мои собственные мучения. Научу сразу командовать. Сам займусь твоим воспитанием.

– Даже не спросив сперва, хочу ли я?

– Шутник ты, бамбино, - улыбнулся тот покровительственно младенческим шалостям сына.
– Знаешь ли ты какого-нибудь царя, который стал бы спрашивать своего сына, хочет ли тот царствовать? Такое само собой разумеется, мальчик мой.

– Ты считаешь, я соглашусь, чтобы ты сделал из меня царя преступного мира? И тем более американского, наиболее свирепого? Никогда я не совершу преступления. Никогда!
– вскочил на ноги Марио, топнув упрямо ногой по черно-белым плиткам.

– Но ты уже совершил преступление, Марио! Убив мое сердце своим отказом. И ты сделал это самым простым способом. Знаешь почему, бамбино мио? Преступление, уже готовое, у тебя внутри, как спящая почка. Как и у всех людей. Ты меня понимаешь, Марио?

Он говорил медленно, торжественно, как священник новой религии, следя за выражением лица Марио и часто повторяя одну и ту же фразу на двух языках, чтобы быть уверенным, что тот понял его как следует...

– Капито, бамбино? Понял? Все люди совершают преступления, мой мальчик! Все до одного. По той или иной причине. С одной лишь разницей. Сильные убивают по-настоящему. Слабые - мысленно...