В конце концов он подошел к Марио:

– Ты можешь это сыграть чуть помедленнее, мой мальчик? Может, тогда моя старческая память поспеет? Я все ближе и ближе подхожу к одному воспоминанию, и оно всякий раз убегает, проклятое...

– Но этот сигнал не играется медленно... Только быстро. Бегом, как говорят, - ответил Марио.

– Бегом, ты говоришь? Да... да... Бегство он мне напоминает и меня... Очень быстро... В темноте!! – Это последнее слово стало светом, наконец-то осветившим тайну.
– Я вспомнил! Я нашел!
– заорал он с сияющим лицом. Под это дудение меня преследовали греческие солдаты в Албании, посреди дикой ночи и гор... А ну-ка сыграй это еще раз, Марио. Побыстрее, дорогой мой. Бегом...

До самого вечера он заставлял его играть побудку и каждый раз краснел и задыхался, будто действительно бежал от преследования. Когда уехали другие гости, он задержал Марио, чтобы показать ему форму, которую носил тогда и сохранил как реликвию. Это был выцветший зеленый китель, брюки-галифе, солдатские ботинки, пилотка. Был и серебряный знак «фасции», приколотый к петлице.

– Да, приблизительно вот таким я был на войне... — сказал Карузо, утопая в форме, как кривой короткий огурец в просторном пакете. И затем повернулся к своему верному камердинеру, который следил неусыпным взором за этой демонстрацией: - Значит, так, мне пришла в голову одна идея, - сказал старик.
– Я поручу моей поварихе-пуэрториканке Памеле сыграть роль Айше, и сегодня же вечером. Тело ее ширококостное и жирное, как у албанки, а вот испанские специи, которые кладет эта мерзавка, могут мне испортить иллюзию. Поди, скажи ей, чтобы намазала волосы керосином и съела побольше чесноку... Так делали во время войны албанки, чтобы бороться со вшами и простудой... Надень ей паранджу, и пусть она ее ни в коем случае не снимает, потому что иначе я эту Памелу выброшу из окна, - свирепо прокричал он в возбуждении, которое все нарастало.

То, что произошло потом, было из области анекдотов. Он заставил многострадального Марио играть здесь, на веранде, побудку, в то время как сам бегал в темноте по саду, спотыкаясь и падая, с одышкой собаки в состоянии оргазма. Затем он скрылся в доме, но все время высовывался из ближайших окон и кричал все более триумфально:

– Играй, Марио. Быстрее, мальчик мой. Аванти, маэстро!..

И Марио играл до того момента, когда в семидесятилетнем позвоночнике Боккачио Карузо произошло весеннее чудо. Труба помогла? Повариха? Чеснок? Керосин? Или все это вместе в сочетании с безграничной человеческой верой, которая способна поднять неподъемное? Как бы там ни было, покойный дотторе Кавальеро был посмертно оценен по справедливости этой ночью. Кости его потрескивали с ликованием Галилея, слыша, как Карузо орет из окна Марио и всему свету:

– И все-таки он шевелится! И все-таки он шевелится!

Так началось для Марио заключение на вилле. Его держали там все воскресенье и понедельник. Когда утром во вторник он решил тайно сесть в свою машину и уехать без разрешения старика, стража его завернула.

– Дорогой мой мальчик, - сказал ему Карузо. – С твоей помощью я поймал золотую птицу молодости. Сумасшедший я что ли, чтобы ее отпустить?

Заподозрив, что старик тронулся умом, Марио забеспокоился, попытался дозвониться отцу, но не смог этого сделать. Телефонист виллы его не соединил.

– Я хочу связаться с моим отцом, - пожаловался Марио Карузо.

– Я уже с ним связался и получил соответствующее разрешение держать тебя, сколько хочу. Не волнуйся, - ответил тот с загадочным выражением.

– Но какая у вас, в конце концов, цель? Держать меня в пожизненном заключении?
– спросил, дрожа от негодования и страха, Марио.

– Не требуй, дорогой, чтобы я тебе открыл свои цели. Ибо тогда ты узнаешь нечто, способное тебя очень испугать. Лучше успокойся и смирись с таким положением дел. Уверяю, это заключение может тебе пойти на пользу. Поверь мне...

Новая тайна начала омрачать небо, как грозное затмение луны, полное рычания собак, черных пророчеств и предчувствий катастрофы. Страх охватил душу Марио со слепой силой первобытного суеверия. Что способно, узнай он это, перепугать? И почему отец оставил его на столько дней на милость Карузо, даже ни разу не позвонив?

Марио прожил неделю, как заключенный в тюрьму принц, меланхоличный среди роскоши своего рабства, отшельник для любого развлечения, наслаждения, кутежа. Все становится таким безвкусным без чудесной приправы свободы. В пятницу он совсем не ел и почувствовал нервное истощение с холодной дрожью в теле. Карузо отсутствовал весь день. Вернувшись в сумерках на виллу, он нашел Марио в постели и спросил:

– Ты что, решил объявить голодную забастовку?

Марио не ответил, но в глубине души родилась у него мысль о настоящей забастовке. Он объявил о ней внезапно, вечером, когда Карузо начал бегать по саду, разогреваясь соответствующим образом, прежде чем пойти к Памеле; вот он дал знак уже классическим «Аванти, маэстро», но ответом была мертвая тишина.

– Играй же! Что с тобой?
– нетерпеливо прокричал он вновь.

– Не буду, - решительно ответил Марио.

– Не будешь? Почему?
– возмутился тот.

– Мне надоело это музыкальное сводничество... Всю жизнь я занимался этим в ночных клубах...

– Но сейчас совсем другое дело, - сказал старик.

– То же самое, даже хуже. Иди ты, дед, к черту и дай мне уехать к отцу, - прокричал Марио с возмущенным достоинством истинного Паганини и вернулся в свою комнату.

Реакция старика была достойна Карузо. Он пришел, держа в дрожащих руках длинноствольный пистолет с глушителем, и приставил его к груди Марио. При этом ревел, как разъяренный бык, которого попытались кастрировать на глазах его любимой коровы.