– Она станет моей, и скоро, - пообещал Валентино сам себе, зная, что смерть Марио делала осуществление этого обещания наипростейшим… Не такой уж большой запас жизни оставался теперь у его сводного брата.

– Хороший, однако, парень Марио, - говорил как раз в этот момент Игнацио Паганини со скорбной гордостью.
– Разве не так?

Карузо пожирал своими осьминожими глазами Клаудиа, которая проходила под их ложей, направляясь к Марио на танцплощадку.

– Если судить по счастливым глазам его дамы, он должен быть очень хорош, - сказал он.
– А у меня сегодня вечером опять одна вода вместо дела... Вернее сказать, вышло в сухую...

Незадолго до этого он вернулся в их ложу из уединенного, непроницаемого кабинета, где заперся на некоторое время с имитацией Джин Лори. Философская печаль неудачи гнездилась в его глазах, а его реставрационные любовные надежды трупно пахли.

– Я, кажется, вообще перестану стараться - сказал он со вздохом.
– У меня, видишь ли, и врача нет, чтобы он мной руководил...

– А что стало с врачом?

– Готов врач... Оставил нас безвременно.

– Дотторе Кавальеро?

– Дотторе Кавальеро... Ты этого не знал?

– Нет! Ты мне ничего не говорил...

– Позабыл среди других моих важных занятий...

– А когда он умер?

– Он не умер! Мы его убили!

– Зачем?

– В ночь заговора он на свою беду оказался в моем кабинете и слышал мои разговоры с заговорщиками. Он был, кроме того, и свидетелем уничтожения Марчелло. Мы должны были предусмотрительно заткнуть ему рот, на тот случай, если он начнет болтать... Квазимодо послал двух ребят, и те его сбросили на Парк-авеню с двадцать пятого этажа, где он жил... Был еще рассвет, мы не вызвали никакого беспорядка в уличном движении... Не хватало еще, чтобы дорожная полиция на нас обиделась, - разразился он хохотом.

Карузо ожил как феникс из пепла, когда излагал подробности убийства. Его преступная натура была непреодолима, и можно было бы не опасаться, что он почувствует себя безнадежным трупом - как в сексе -до тех пор, пока есть возможность превращать других людей в трупы. Он оставил тему врача и опять вспомнил о Марио с ненасытностью энергичного трупоеда - коршуна индейских некрополей.

– Я хотел бы пригласить твоего сына как-нибудь на уик-энд ко мне домой. Так люди моей «семьи» смогут убедиться в его ценности. Чтобы не думали, будто им подсовывают кота в мешке.
– Он имел в виду «в гробу».

– Ладно...
– согласился Паганини.
– Может быть, я пришлю его послезавтра. Скажу, чтобы взял свою трубу сыграть вам несколько вещичек. Он талантливый парень, неизмеримой ценности!

– Вот этому-то я особенно рад, - сказал Карузо.

Карузо встретил Марио с отеческой добротой, когда тот на следующий уик-энд приехал в его резиденцию.

– Красив мой домик, не так ли?
– спросил со скромным бахвальством, когда после официального обеда они вышли на прогулку по достопримечательным местам сего владения.

Огромное имение начиналось в непосредственной близости от крутого, высокого гранитного берега. Утесы выступали из воды, держа в своих объятиях ели, кедры и буки, почерневшие, как камни огромного очага, который согревал в былые времена воинственных индейцев, и расположившиеся лагерем войска Вашингтона, и всех последующих, унесенных ветром... Сейчас здесь вышагивали вооруженные охранники виллы Карузо.

– Я построил свое гнездо на берегу реки в противоположность твоему отцу, который предпочитает море, - сказал старик.
– У нас с Игнацио всегда были противоположные вкусы. Но, что бы там ни происходило, река всегда, в конечном итоге, сливается с морем. Этим я хочу сказать, что примирение и любовь есть естественный конец всего живого и неживого в мире. Ведь и смерть, которая нас возвращает к богу, разве не является великим примирением, мальчик мой?

У Карузо был идиллический тон доброго аббата иезуитского монастыря. На голове у него был берет от солнца, он надел поверх костюма серый плащ, длинный, как ряса, потому что боялся коварной сырости реки. Золотой апрельский свет делал его редкие волосы вокруг берета похожими на нимб святости. Шел бы дьявол в эту минуту рядом с ним, и то не признал бы в нем своего человека...

Одолели пересеченный ландшафт имения: зеленое поле для гольфа, тенистые, со стройными стволами деревьев аллеи, парк с многоцветными клумбами - настоящая копия цветущей геометрии Фонтенбло, японский сад с карликовыми вековыми деревьями, сад с цветущими яблонями, которые при малейшем дуновении ветра разражались душистым снегопадом из лепестков. Затем с небольшого мола сошли на моторный катер, и Карузо сам показал, как его заводить и вести по недвижной, блистающей ртути реки.

– В Греции нет таких больших рек... – сказал Марио.
– Вы когда-нибудь там были?

– Я отправился туда, однако не добрался, - сказал Карузо.
– Это было в ноябре сорокового года. Я служил в итальянских войсках в Албании, которые вторглись в Грецию. Сержант, доброволец в частях чернорубашечников, я был временно переведен в дивизию «Джулия». Мы были уверены, что совершим военизированную прогулку. Однако греки нам испортили планы, устроили контрнаступление и чуть не захватили меня в плен на кошмарной горе Иван...