– Он без смокинга, - сказал Карузо.

– И без приглашения, конечно...
– вознегодовал Паганини.

– На твоем месте, я бы повернулся спиной к этому ничтожеству...

– Он сын Риакони, дорогой Боккачио. Знаешь, кем был его отец для меня... Лучшим другом!

– А для меня - злейшим врагом...

– Уж оставь ты это сейчас... Покойнику простительно...

– Да я и не говорю ничего... С момента, когда я возложил венок на его катафалк, я забыл о том, что он мне сделал, - сказал Карузо.
– И я даже порадовался, что ты покровительствуешь его сироте. Мы, мафиози, -рыцари в отношении сирот и вдов павших. Какие бы они ни были. Друзья и враги... Однако этот Валентино злоупотребил твоим расположением...

– Он не очень-то умен...

– Но должен понимать, какую ответственность несет падроне, и не надоедать ему... Особенно сейчас, когда у тебя такая драма...

– Разве он об этом знает, Боккачио? Если бы все, кто ежедневно просит моего покровительства, знали, сколь необходимо нам самим сочувствие...

– Ты говоришь это мне, Игнацио?..

Лощеный метрдотель подошел к ним в надежде на двацатидолларовые чаевые.

– Мистер Паганини, - сказал он, - тот пьяный у двери утверждает, что вы будете рады его видеть...

Паганини повернулся к Карузо:

– Позову его на минутку? Деньги ему нужны, каналье. Он все время остается без денег, приезжая в Нью-Йорк. Дам ему долларов сто, чтобы ушел...

– Пустим его к нам в ложу в таком скверном виде? Он из нас посмешище сделает, Игнацио... Лучше подойди дай ему там, снаружи, что он просит, пусть садится в свою машину и убирается отсюда.

– Ты прав... Так я смогу немного отодрать его за уши...

– Посильнее их ему надери, - сказал Карузо.

Игнацио Паганини вышел медленным, величественным шагом в фойе, где еще бушевал Валентино, угрожавший официантам и швейцарам.

– Знаете, что с вами сделает мой покровитель Игнацио Паганини, если вы мне не разрешите пройти? Он вырвет вам язык и засунет его в зад. Он это много раз делал тем, кто осмеливался оскорбить сироту незабвенного Риакони...

Появление Игнацио Паганини позволило швейцарам вздохнуть с облегчением.

– Иди в свою машину и немедленно уезжай, - приказал он пьяному Валентино, который напряг внимание и весь сдулся перед своим сердитым покровителем, как дырявая камера.

Тот сам довел его до угла, где был припаркован взятый напрокат лимузин. Валентино сел за руль, а Паганини нагнулся к окну, чтобы вразумить его еще раз. Но лишь дьявол услышал их сатанинский разговор.

– Зачем ты приехал так неожиданно, сын мой?
– спросил Паганини с отеческой нежностью.
– Что-то случилось?

– Нет, отец, - сказал Валентино, меняя лицо и голос.
– Так просто, хотел немного поглядеть на последнюю фазу великого трюка. В конце концов, ведь я одно из его главных действующих лиц...

– Главное... Это ты мне подал гениальную идею использовать бастарда от моего юношеского каприза в моей смертельной игре с Карузо...

– А что на самом деле говорит эта старая лиса? Когда он рассчитается с Марио?

– Скоро... В течение какого-нибудь месяца, не более. Он затягивает убийство, чтобы меня помучить. Так он говорит... Можно подумать, меня гвоздь раскаленный жжет из-за бедняги из Греции, когда я целых тридцать лет ни разу не вспомнил о его существовании... Вот горе-то было бы мне сидеть и вспоминать все те семена, которые я посеял по миру... Я выбрал его из стада, потому что только у него были документы, которые подтверждали мое отцовство.

– Я тебе скажу, что начал даже завидовать, глядя на все то почтение, которое ты ему оказываешь... Подумал, проснулась твоя отцовская привязанность...

– Ты шутишь, бамбино мио?... Если хочешь знать, я почитаю в его лице лишь смерть, которая обеспечит безопасную жизнь для тебя... Пришло время, чтобы страшный кошмар над нами рассеялся. Всю жизнь я держал тебя одетым в маскировочные лохмотья ложного происхождения, чтобы уберечь тебя от бойни! Один лишь бог знает, как плакала моя душа, когда я лишал нас обоих наиболее святых дарованных природой прав.

– Не начинай опять плакать, старик, - нежно пожурил его закамуфлированный сын.
– Теперь кончаются наши мучения.

– Да... Как только он разделается с Марио и официальный траур пройдет, я тебя усыновлю. Дело покажется всем естественным. Кому еще я бы мог сделать такое благодеяние, как не сыну-сироте моего самого любимого друга? Эх, кто бы знал, что за мерзавец был Риакони и каким образом я его подставил банде противника, которая его четвертовала...

– Сколько лет я ощущал его имя, как холодную змеиную кожу на себе...

– Скоро ты будешь называться Паганини... Мечта твоей матери наконец-то осуществится...