– От дурень, чтоб тебя… Не хотел же…

Слова его потонули в грянувших воплях, визге и причитаниях. Хозяин, отшвырнув в сторону стакан, кинулся к сыну, дружки Паровоза – к дверям. За ними понеслись, топоча и толкая друг друга, покупатели. Магазин превратился в столпотворение, а из близлежащего переулка уже неслись заливистые трели свистка.

– Прастаса… [58] – шепотом сказала Дашка.

Яшка диким взглядом посмотрел на скорчившегося на полу приказчика, схватил за руку невесту и понесся к дверям. За ним кинулись Гришка и Маргитка.

Они остановились только в Столешниковом переулке, и Яшка, едва переведя дыхание, с размаху ударил сестру по лицу:

– Доигралась, стерва? Из-за тебя человека убили!

Маргитка, заплакав, села на мокрый тротуар. Бриллиантовое колье еще было на ней. Яшка сорвал его, бросил на мостовую:

– Только посмей поднять!

– Оставь ее, – вмешалась запыхавшаяся Дашка. – Она же не виновата, он бы все равно выстрелил…

– Всегда я… все я… Во всех грехах смертных – я одна… Нет хуже меня никого… – Маргитка плакала навзрыд. – Да что я – шлюха вавилонская, что ли? Что ты ко мне пристал? Я не хотела ничего такого! Он же под марафе-е-етом был, ничего не соображал…

– Ну, ладно, не вой, – немного смущенно сказал Яшка, протягивая сестре руку. – Вставай, пойдем домой понемножку.

– А… как же брильянты, Яшенька? – растерянно спросила Маргитка, поднимаясь на ноги. – Все-таки дорогая вещь… И на мне вон сколько еще понавешано… Ты не думай, я себе нипочем их не возьму теперь! Но только…

– Сымай. Завтра снесу в магазин. И бог тебя упаси проболтаться кому!

Икая и всхлипывая, Маргитка принялась снимать с себя украшения. Яшка, насупясь, наблюдал за ней. Затем сунул сверкающую пригоршню в карман, с досадой сказал Дашке:

– Вот черт, и сережки тебе не взяли…

– Брось, другие купим.

Вздохнув, Яшка задрал голову, посмотрел на небо. На нос ему упала холодная дождевая капля.

– Ну, пошли домой. Расскажем отцу, наверняка Маргитку прятать надо будет. Какой теперь Крым, ядрена Матрена…

Прятать Маргитку не пришлось: после убийства в ювелирном магазине Паровоз как в воду канул. Кое-кто уже поговаривал, что Сенька «подорвал» из Москвы от греха подальше, но знающие люди уверенно говорили: «На Хитровке хоронится». Взбудораженные убийством полицейские две недели носились по всем закоулкам Москвы в поисках Паровоза, но найти его не сумели. Стало известно, что это дело взял под личный контроль обер-полицмейстер Москвы и Сенькины дела теперь хуже некуда. На всякий случай Митро с неделю продержал дочь у родни в Марьиной Роще, но Паровоз не давал о себе знать, и Маргитка снова появилась в хоре – к вящей радости поклонников и Гришки.

Погода в городе испортилась окончательно. Теперь уже было видно, что осень на подходе. Липы и ветлы на Живодерке совсем вызолотились, клен во дворе Большого дома стоял весь в красном, сухие листья вертелись в сыром воздухе, липли к мокрым тротуарам. Блеклое небо то и дело затягивалось тучами, лил дождь, в лужах посреди улицы свободно плавал утиный выводок. Цыгане, прыгая по грязи, ругались: «Хоть бы соломы насыпали, черти…» Кто должен был сыпать эту солому – оставалось неизвестным. Городским властям не было никакого дела до запущенной цыганской улочки.

Скуку этих дождливых дней лишь слегка разогнало появление в Большом доме Анютки. Она пришла в длинном черном платье со стоячим воротничком, в перчатках и в ботинках на каблуках, с уложенными во «взрослую» прическу волосами. Пришла и с порога потребовала Дмитрия Трофимыча. Когда заспанный Митро спустился вниз, Анютка поздоровалась и изложила свою просьбу: она-де мечтает всем сердцем петь в цыганском хоре. Растерявшийся Митро все-таки сообразил спросить, знает ли об Анюткиных мечтаниях Яков Васильич, которого, как на грех, не было в городе. Анютка с достоинством ответила, что «они меня в хор ангажировали еще до Пасхи, да у меня времени не имелось». Митро, знающий о голосе девчонки, не сомневался, что так оно и было, но все же предложил Анютке прослушивание. Та небрежно кивнула, словно это было для нее обычным делом. Встала посередине залы, подождала, пока с верхнего этажа, из кухни и со двора сбежится весь дом, положила одну руку на рояль, вторую, усталым движением, – на грудь, слегка улыбнулась и чуть заметно, через плечо кивнула взявшему гитару Митро. Начать ей не дал громовой хохот: все цыгане поняли, что девчонка копирует манеру Насти. Сама Настя смеялась громче всех, упав на диван и вытирая слезы.

– Ну, молодец, девочка! Что ж ты гитаристу киваешь, а что петь будешь – не говоришь? И романсы мои петь будешь?

– Охти, самое главное забыла!.. – спохватилась Анютка. – Дмитрий Трофимыч, сделайте милость, «Звенит звонок»…

Цыгане снова покатились со смеху: эту уличную песенку распевали по всей Москве, но петь ее в хоре казалось сущим моветоном. Настя уткнулась лицом в диванный валик. Митро, едва сдерживающийся, чтобы не расхохотаться, быстро нашел нужные аккорды, взял вступительный, и Анютка запела:

Уже с первых звуков в зале смолк смех. К концу первого куплета воцарилась полная тишина. А когда Анютка закончила, Настя встала первая и, подойдя к Митро, с улыбкой сказала:

– Ну, вот тебе и сопрано на верхи. А то все бранишься, что цыганки гудят, как трубы.

Митро все-таки заявил, что последнее слово будет за Яковом Васильевичем, когда тот вернется, но всему хору было ясно: Анютка принята. Над Гришкой уже шутили в открытую, тот так же откровенно ругался в ответ, посылая насмешников ко всем чертям. Маргитка презрительно улыбалась, но, казалось, происходящее мало ее занимает: во всяком случае прилюдно они с Анюткой не скандалили. Сама Анютка помалкивала, учила новые романсы и Гришку не трогала. «Осторожность усыпляет, – решили цыгане. – А только парень успокоится – она его и заглотит. Хитрая девка!»