— А если написать самому государю?.. Он уж наверно не знает.

— До бога высоко, до царя — далеко... Бросьте вы об этом думать! Ничего тут не сделаешь. Нам горы сей не сдвинуть.

— Но как же быть, ежели неприятель появится?

— Надеюсь, что начальство, быть может, опомнится. Война ведь не шутка! Главное, чтоб не слишком поздно опомнились. А наше с вами дело — стоять до последнего. И будем стоять! За отечество все отдадим. А они... — Поручик помолчал, задумчиво глядя на пол, затем глубоко вздохнул. — Вот о глубоких карманах мы говорили. Почему, вы думаете, выслуживается эта бестия Гангардт?.. Об отечестве печется?... Ничего подобного! — Голос поручика снизился до свистящего шепота. — Наворовал слишком много, вот и боится ответственности. В Люстдорфе — есть такая немецкая колония под Одессой — у него такое хозяйство! Помещик первой руки. И все это — на казенные деньги... Вот теперь изо всех сил старается, чтобы хоть как-нибудь батареи в порядок привести, а то и под суд угодить можно, — с нашим генералом Федоровым это не долго, этот ни на что не посмотрит!.. Не поможет Гангардту и его немецкое происхождение. Рафтопуло тоже себя не обижает. На правах коменданта он ведает содержанием всех войск, находящихся в городе. Многое от него зависит. Взятки берет прямо по тарифу. За то столько-то, а за это — столько. Не сам, разумеется, берет, а через адъютантов. Сам вроде чист, да только чистота эта лживая. Вся Одесса про него знает... А деньги на содержание солдат... Они ведь тоже через него идут. По спискам здесь должна находиться чуть ли не целая дивизия, а тут и бригады нет! — Глаза поручика гневно сверкали. Щеголев видел, что Волошинов глубоко переживает общую неподготовленность к обороне, что беззаботность и веселость его напускные.

— Неужели генерал ничего не знает?

— Генерал наш — честнейший человек. Свое отдаст раньше, чем чужое возьмет. Он сам потер солдатскую лямку, нужды солдатские очень хорошо знает. Вся беда только в том, что генерал слишком доверчив и наивен. Время от времени ему подсовывают какого-нибудь особенно проворовавшегося пристава, вроде того, о котором вы мне рассказывали... И старик уверен, будто исправляет зло тем, что собственноручно отдубасит провинившегося...

— Да у вас просто бунтарские настроения! — улыбнулся прапорщик.

— Поневоле станешь бунтарем, коли этакое видишь! Вот, к примеру, меня возьмите. Когда меня выпустили в офицеры, сколько надежд и планов у меня было!.. Не меньше, чем у вас сейчас. Ведь в мое время еще были живы сподвижники Суворова, бонапартово нашествие было в памяти у всех — я ведь лет на десять старше вас... Декабристами восхищался, — шепотом сказал Волошинов, — портреты казненных в тайном месте держал. На Пестеля чуть не молился. Считал себя революционером. Речи Марата знал наизусть!.. Но все это — прошлое... — вздохнул поручик. — Все из души вылетело, осталась только рутина, картишки, вино...

— Но почему же? Почему? — горячо заговорил прапорщик. — Вот вы видите окружающее зло, а не задумывались над тем, как его исправить. Мы же любим Россию, наш долг подумать о том, как сделать ее счастливой.

— Обо всем думал. Как же мог я не думать о таких вещах!.. Только дальше раздумья дело не пошло. То ли инициативы не было, то ли просто развития нехватило... — Поручик помолчал. — Вы, может быть, удивляетесь, что я так с вами разоткровенничался. Такое настроение на меня нашло. Подумать только, до какой степени мы не подготовлены к войне, сколько жизней будет погублено даром лишь потому, что разворованы средства, что... Впрочем, ну их всех! Даже вспоминать не хочется... Одно ясно: правительство само готовит революционеров своими действиями. Память о декабристах свежа. Многие из офицеров сочувствуют им, мечтают завершить то, что начали они. В вас я вижу самого себя десять лет назад. Искренне желаю вам подольше оставаться таким, каким вы есть сейчас. Если вы переживете эту войну, то увидите большие дела! А теперь — прощайте.

Поручик махнул Щеголеву рукой и, как-то сгорбившись, вышел из кофейни. Прапорщик молча смотрел ему вслед. Нет, нет! Он таким никогда не будет. Он не опустит рук!

Разговор с поручиком долго не выходил из головы Александра Щеголева. Прапорщик в раздумье бродил по городу. Вспомнилось «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева. Десятки лет прошли с тех пор, а многое ли изменилось в России? Сыны России разгромили Наполеона, прошли с победой всю Европу, а что толку?.. В чем же дело? Где причина умственного оцепенения, в котором находится отчизна? Декабристы усматривали всю беду в том, что огромнейшим государством правит один человек, что в России личность и дух человека подавляются. Вспомнились слышанные где-то слова: «В стране, где люди продаются и покупаются, как скот, не может быть свободы...»

Уже темнело, когда Щеголев с тяжелыми думами своими возвратился домой.

В столовой, кроме хозяев с детьми, были и старые знакомые — Деминитру и Скоробогатый. Подавленный вид прапорщика сразу бросился всем в глаза.

— Что это, батюшка, с тобой? — забеспокоилась Марья Антоновна. — Не захворал ли? Как ушел с утра...

Корнила Иванович, читавший газету, сдвинул на лоб очки и насторожился.

— Не неприятель ли приближается?

— Нет, неприятель пока не приближается, — улыбнулся Щеголев. — По крайней мере нам об этом ничего неизвестно. А вызывали меня в штаб, дали назначение — командовать батареей.

Больше всех обрадовался этому сообщению Ваня. Узнав, что батарея помещается на Военном молу, он от восторга захлопал в ладоши.

— Близко совсем! Я буду приходить к вам на батарею! Вы разрешите?

— Что ты, господь с тобой! — испугалась Марья Антоновна. — Чай, там из пушек палить будут.

— К сожалению, пока не будут, — горько усмехнулся Щеголев. — Там сейчас и пушек нет.

— Как нет? — огорчился Ваня. — Что же это за батарея такая?.. Куда же пушки делись?

Щеголев рассказал о том, в каком виде застал батарею.

— А про пушки так мне никто и не сказал ничего! — закончил он свой рассказ.

— Украли! — понимающе поджала губы Марья Антоновна. — Не иначе!

— Почему вы так думаете? — поразился прапорщик. — Кому они нужны, да и как увезти такую тяжесть незаметно для людей? Обязательно заметили бы!

— Как бы не так! У нас тут, батюшка, что угодно украсть могут, не то что твои пушки...

— Да-а, — тяжело вздохнул Корнила Иванович, — трудно в этой войне придется нашей матушке России, ох, как трудно... От Англии добра не жди!