Гарри не ответил. Он выглядел утомленным, кожа на его лице будто обтягивала кости, зеленые

глаза были широко открыты и влажно блестели.

— Гарри, он бы никогда не причинил тебе боль намеренно. Не таким образом. Да, конечно, он бы

ударил тебя, и он попытался бы выбить тебя из колеи, отчасти из-за того, что он толком не понимает,

как относиться к тебе, ты что-то значишь для него, но он не знает, что именно. Для него это

не укладывается ни в какие рамки. Гарри, у него никогда не было брата. У него, по сути, даже никогда

не было друга. Никого, кто мог бы сравниться с ним по интеллекту. Никого, ради чьего хорошего

отношения он бы приложил все усилия. Он не знает, как ему поступать в отношении тебя. И вот он

снова становится саркастичным или противным, а когда он мягок, ты не веришь, этой

доброжелательности и набрасываешься на него. По сути, он довольно терпимо относится к тебе.

— Терпимо? — выпалил Гарри, уставившись на Гермиону с таким недоверием, что это выглядело

почти смешно. — Это Малфой-то?

— Ну вот, ты опять называешь его Малфой, — невозмутимо заметила Гермиона. — В чем дело?

Ты не можешь выговорить его имя? Он собирается стать твоим родственником…

— Малфой мне не родня! Он не член моей семьи!

— В какой-то степени, Гарри, он родственник. Как, по-твоему, что такое семья? Это люди, которые

связаны с тобой, и ты не выбираешь, кто они, ты не можешь изменить их, и ты должен жить с ними и

любить их.

Гарри искоса взглянул на нее, и она поняла, насколько неуместно это прозвучало по отношению

к его собственному воспитанию.

Она закусила губу.

— Это немного чересчур, — решительно заявил он, — просить меня полюбить Малфоя.

— Ну, для начала ты мог бы называть его по имени, а потом двигаться дальше.

Гарри с вызовом взглянул на нее.

— Он называет меня Поттер.

— Да, это так, — Гермиона запрокинула голову и, неожиданно для Гарри, нежно поцеловала его

в висок.

— Если чему-то в ваших отношениях суждено измениться, то это будет зависеть от тебя. Гарри,

у тебя есть преимущество перед ним. У тебя есть друзья. Ты знаешь, как с ними обращаться. Он —

не знает. Он просто поступает инстинктивно. Если ты обращаешься с ним, как с другом, он станет

тебе лучшим другом из всех. А если ты относишься к нему, как к своему злейшему врагу, то он таким

320

и станет.

— Он не думает обо мне, как о друге, — резко ответил Гарри, но Гермиона видела, как упрямство

исчезает из его глаз, оставляя смутное беспокойство, которое она могла прочитать так же легко, как

она всегда читала выражение его лица.

— Может быть, нет, — мягко сказала она. — В его сознании ты не столько друг, сколько… лучшая

часть его самого.

Гарри смотрел на нее. И Гермиона протянула руку и взяла Эпициклический Амулет у него из руки.

Она чувствовала его, такую знакомую, тяжесть на ладони — как незначительна она была для того,

чем он был — сущностью человеческой жизни, ставшей осязаемой. Она так привыкла к тому, как он

сжимал ее горло, что последние несколько дней, просыпаясь, она тянулась к нему и вздрагивала от

чувства утраты, обнаружив, что его нет.

Она расстегнула цепочку и посмотрела на Гарри.

Тот склонил голову, и Гермиона застегнула цепочку на его шее, позволив Амулету упасть ему за

пазуху.

— Это большая ответственность, — заметил Гарри, глядя на нее.

— Но не для тебя, — ответила Гермиона. — Это… то, что ты есть.

***

Джинни стояла, замерев, окутанная плащом-невидимкой, и смотрела на Драко. В первый момент,

когда она только вошла, она едва не убежала прочь, одновременно желая и не желая говорить

с ним. Казалось, каждый раз в течение этих дней, когда она видела его, он выглядел по-другому —

все дальше и дальше от самого себя. Там, в камере, он был таким холодным, отстраненным и

замороженным, что она едва могла взглянуть на него. Она ожидала увидеть его таким же одиноким,

но вместо этого он выглядел слегка… успокоенным, будто какое-то бремя упало с его плеч. Он как-то