Ника обычно спешила быстрее пройти мимо таких сборищ, но ей почему-то становилось горько и обидно видеть этих ничем не занятых мужчин, в чьих полупьяных глазах она ви-дела один и тот же вопрос. Что? Что происходит с нами, со страной?

Она и сама не могла понять ничего из того, что творилось кругом. Даже её Толик, он так изменился! Если прежде он выпивал по какому-то случаю, то теперь частенько приходил с работы " навеселе". Он начинал громко говорить, размахивая руками, учил "жить" Нику, поучал детей, ругал Герку за её мальчишечьи выходки, шлепал или кричал на Данила, когда тот "лез не вовремя к отцу" с книгой. Малыш, заплакав, уходил в дальний угол и оттуда смотрел на отца затравленным взглядом загнанного зверька.

— Ну что? Что с нами делается? Что происходит? — глядя на мужа, опять думала Ни-ка, и ей становилось страшно. Также, как три года тому назад!

— Я кто? Я человек маленький! И разве я виноват, что у меня отобрали мою Родину, и указали, что и тут я никто! Ие-эх, Родина! Родина, как мать родная, может и пожалеть, к груди прижав, да слезами облив, а может, дать хорошего пинка под зад, или тумака, а за что, неизвестно! Родина! Так, где же теперь, ты — моя Родина?!

Затуманенный, полупьяный взгляд Толика останавливался на Нике, но она спешила пройти быстрее мимо мужа, да заняться своими извечными женскими делами на кухне, исподтишка наблюдая, как, махнув безнадежно рукой, Анатолий замолкал, и долго так сидел, уставясь куда-то в глубь комнаты.

Видимо, все-же какие-то думы тревожили её мужа, потому-что, в конце концов он опять пьяно взмахивал рукой, и обращаясь к своему невидимому собеседнику, убежден-но говорил:

— Ай, ну да бог с ней, с Родиной! Её на кусок хлеба не намажешь! А то, что работы нет, и не предвидится, вот, что самое страшное!

Ника молча смотрела на Анатолия, и не узнавала его. Седьмой год пошел, как они по-женились, и если раньше он не позволял себе выпить лишнего, считая пьянство пороком, то теперь почти каждый день он приходил именно в таком состоянии, от которого, Нике хотелось взашей вытолкать мужа из дома, и даже близко не подпускать его к себе в постели.

— Неужели начальство не видит, как вы пьёте на работе? — возмущенно спрашивала она Анатолия, и он, глядя на Нику наивными сонными глазами, пожимал плечами и отве-чал: — А, что тут такого? Мы пьем после работы. Никому не мешаем! Да и пьем мы, на "левые" заработанные, и своё не пропиваем…ни-ни…

Ника в отчаянии бросала:

— Увольняйся! Сиди дома, или иди работать куда — нибудь в кооператив.

— Там без меня хватает работяг! — отвечал Анатолий, и сонно хлопая глазами, брёл в спальню.

А однажды он пришёл с работы трезвый, и, бросив на стол пачку денег, сказал, зло ус-мехнувшись:

— Ну, вот и всё! Расчет по полной программе!

— Что случилось? — спросила Ника спокойно.

— Сократили! Триста шестьдесят человек. И это не всё!

— Ну что же, будешь сидеть дома! — весело произнесла Ника, обращаясь к сынишке, ко-торый за столом собирал конструктор. — Будешь заниматься детьми, школой, хозяйством…

— Я тебе что, баба разве? — зло прошептал Толик, и, хлопнув дверью, выскочил в ко-ридор.

Ника растерянно посмотрела на Данилку, погладила его по голове. Мальчик смотрел на мать круглыми черными глазами, и в них она читала вопрос.

— Ничего! Всё хорошо, мой милый! Всё хорошо!

Она тяжело села на стул. Что-т о ей не здоровится последнее время. Чувство какое-то нехорошее, словно она устала от всей этой жизни. И ещё тошнота! Она выворачивает её тело наизнанку, и, кажется, у неё просто нет сил, чтобы терпеть это состояние. Но Ника знает, отчего всё это, ведь у неё уже четыре месяца беременности, пошел пятый. Она не хотела её оставлять, но Толик уговорил. Он так хотел дочь. Да и Нике почему-то стало жалко…

Да, она знает, каким нежным и заботливым отцом был её муж. Он сам купал сына, пе-ленал его не хуже любой женщины. И когда встал вопрос об аборте, Анатолий твёрдо зая-вил, что ему нужна дочь, его родная дочь.

Ника понимала его. У его родителей было всего два сына. Девочки в их семье не води-лись. Вздохнув, Ника потерла ладонью поясницу. Уже становится тяжело! И это, в трид-цать два года. А что будет, когда ей исполнится пятьдесят лет, шестьдесят?

— Ах, дожить бы до этих дней! Посчитала бы за счастье! — подумала Ника, направляясь в зал.

На веранде громко хлопнула входная дверь, и в прихожую кто-то вошел. По времени это должна быть Гера, хотя только она умудряется так закрывать двери, что после неё долго звенит маленький колокольчик на дверях, а стёкла в окнах веранды поют долго и жалобно, словно тоже жалуясь на эту несносную девчонку. Но сегодня дверной колоколь-чик не срывается с двери, и не захлебывается в истеричной трели. Значит Гера не одна! Слышен её весёлый смех, и негромкий разговор.

— Мама, а я с Сашей пришла! — послышался, наконец, её звонкий веселый голос из прихожей.