– Не могу не подчеркнуть, насколько это серьезно, Милли. Спад в качестве твоих работ сам по себе повод для беспокойства, но твоя посещаемость…

Она останавливается и вздыхает. Под слоем жира на подбородке у нее напрягается мышца.

– Каждый студент обязан иметь восемьдесят процентов посещаемости, в противном случае мы имеем полное право и вескую причину исключить его.

– Но вы хоть раз смотрели на это небо?

– Что? – ее голос суровеет. – Милли, можешь ли ты понять, что ты рискуешь быть вынужденной пройти этот курс по второму разу, и только тогда тебя допустят к экзаменам. И это весьма грустно… Я имею в виду, если посмотреть на твои прошлогодние оценки. У тебя был отличный результат 2:2, разве не так? Ты вполне могла идти на 2:1, судя по всему.

Еще один театральный вздох.

– …Мне неприятно делать это, но если ты не представишь справку от врача или любое другое убедительное объяснение твоим пропускам, тогда мне скоро придется поднять этот вопрос.

Я неохотно прерываю созерцание окна и гляжу прямо на нее. Она смотрится прямо как персонаж из «Народной Дружины»*.

* Известное телешоу.

– Послушайте, – говорю я, сильно сощурившись. – Есть. Есть причина. – Я делаю паузу и прикусываю зубами нижнюю губу. – Произошла неприятная история, – я резко перевожу дух и обращаю к ней беспомощное лицо. Я не могу. Нет. Не Кеннеди.

– Я, хмм – перенесла насилие. Сексуальное.

– Милли?

Она подскакивает на стуле и опускается обратно, склоняясь ко мне, эта туша ужаса и тревоги.

– О господи боже мой! Милли, милая – ты уже, я имею в виду…?

– Я сообщила. Своему врачу, доктору Али, он меня уже осмотрел. Какие именно справки вам необходимы…

Она оглушена. Она не знает, что сказать.

– Пожалуйста, больше никому не говорите, мисс Кеннеди, – умоляю я, обращаясь к ней правильно. – Пожалуйста! Ни мистеру Джексону и, главное, ни папе…

Я опускаю взгляд в колени.

– Ох, Милли, милая – конечно же я не стану никому ничего говорить. Пожалуйста. Просто поверь, ты можешь мне рассказать все или совсем не рассказывай, как хочешь, бедная моя. Боже мой, это же… Если я могу что-то для тебя сделать…

– Спасибо. Я знала, что смогу довериться вам…

Я чуть приподнимаю голову, встречаю ее взгляд, потом уставляюсь обратно на коленки.

– Ох, Милли – как было глупо с моей стороны не заподозрить! Я должна была догадаться, тут что-то не так…

А сейчас не волнуйся, ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо.

Она тянется ко мне, и плоть ее оголенных рук трясет меня, от чего меня чуть не сташнивает.

– Спасибо вам, мисс Кеннеди. Спасибо.

Не могу сказать, что в восторге, как все повернулось, но что еще тут сделаешь? Надо разыгрывать карту, если она тебе выпала.

Я слетаю по лестнице, подавляя усмешку, сбивая по пути пару студентов, когда выхожу из корпуса. Огибаю блондиночку с накладными грудями, с кем рядом я ехала месяц назад в автобусе. Подружка Покахонтас. Я сперва ее не узнала. Лицо у нее вытянулось, все покрытое заживающими синяками, волосы сальные и небрежно собраны в хвост. На ней нет косметики, а на лбу уродливая россыпь прыщей. Великолепие ее грудей теряется из-за бесполезной форменной рубашки Рагби*. Я улыбаюсь ей, хорошая девчонка, не похабная, и она улыбается в ответ, несмело. Разворачиваюсь и смотрю, как она исчезает в корпусе, такая хрупкая и обделенная жизненной силой.

* Одна из девяти старейших мужских привилегированных частных средних школ в Рагби, графство Уорикшир; основана в 1567.

Пробегаю через лоскут лужайки, отделяющей Литературу от Социологии, и садовник с запуганным лицом и свисающей изо рта сигаретой орет мне, что надо ходить по дорожке. Я показываю ему язык и ныряю в толпу студентов, движущихся в том же направлении. В нескольких из них узнаю папиных второкурсников – специалистов по марксизму и социологии. Я горячо ненавижу этот типаж. Их можно встретить, когда они маршируют по городу в субботу днем, прикапываются к невинным продавцам и вещают о зле глобализации и эксплуатации наемных рабочих в странах третьего мира. Не к тому, что я не согласна с тем, что они говорят, просто это чистого вида позерство. Прекрасно знаешь, что лет через десять большинство из них будет катать своих деток-акселератов в спейс-мобилях «Рено», и все они будут дружно чавкать «хэппи-милом» из «Макдоналдса». И будут закатывать званые обеды для приятелей, из которых каждый кончил тем, что продался за большой пиздец в глобальные корпорации. И тот простой факт, что многие из них забывают свои убеждения сразу по окончании универа, не умаляет того, что сегодня они очень настоящие. Все – часть процесса социализации. Козлы.

Ебаные показушники, и все тут.

Папа сидит у себя в кабинете, весь из себя любезный и сногсшибательный. Он одет в рубашку от DKNY цвета пейсли*, что я ему подарила на прошлое Рождество. Две верхние пуговицы расстегнуты. Мой взгляд останавливается на молочно-белой впадине его ключицы, и я чувствую неясный приступ боли в паху. Покахонтас, кто станет винить ее?

* особая расцветка ткани и т.п.; по названию города в Ренфрушире, в Шотландии.

– Что-то случилось? – спрашивает он, взгляд прикован к экрану компьютера.

– Почему ты всегда подозреваешь самое плохое? Разве мне нельзя заскочить просто потому, что я тебя люблю?

Притворная улыбка крадется по его лицу. Он справляется по каким-то бумажкам, что лежат слева от него, и неистово стучит по клавиатуре.

– Стипендию просадила, я угадал?

– Неа.

– Брось, Милли, не юли. Сколько тебе надо?

– Тысячу-две было бы неплохо, но не затем я к тебе явилась.

– О?

Он откладывает ручку и совершает поворот. Низкорослый в своем большом кожаном кресле, он кажется чопорным и важным. Я чувствую гордость за него и желание защитить.