– Мне просто стало интересно, вдруг ты не откажешься от ланча или чего-то в этом роде?

– Что – сегодня?

– Да, чуть попозже… Мне только что отдали …

– И все хорошо, у тебя нет никаких неприятностей?

– НЕТ, ПАПА! Мне отдали один долг, и я подумала, вдруг мне можно угостить тебя супом в «Намбер-Севен»?

Его лицо смягчается в мягкую улыбку. В настоящего папу.

– Классная идея. Тогда давай встретимся в два часа?

Он разворачивается обратно, сдвигает брови и подозрительно обозревает написанное на экране. Мои глаза шарятся туда-сюда по его кабинету. В нем очень по-папиному. Методично и все же небрежно. Его книги – а их здесь целые полки – расставлены по тематике. На письменном столе ни пылинки, зато настоящий полк пустых чашек выстроился по всей комнате со следами гулянки недельной давности. И воздух пахнет выдохнутым табаком. Красный «Мальборо».

– Разве тебе не идти на лекцию по классике? – говорит он, заглянув в мое расписание, пришпиленное на стенке над компьютером.

– Вроде бы, – я вздыхаю и неохотно встаю.

– Вот и топай.

– Знаешь, ты бы с ней побеседовал. Она бы добилась от нас куда больше толку, если бы ввела телесные наказания для тупых. Возмутительно, что она допускает такое в отношении студентов.

– Прошу прощения? – он поворачивается и снимает очки. – Больше не смей разговаривать подобным тоном о моих коллегах.

По моему лицу змеится ухмылка. Пора на попятный.

– Мои глубочайшие извинения, доктор О’Рейлли.

– Дуй! – хмыкает он. – Увидимся в два.

Я трагически вздыхаю и сцапываю со стола одну из книжек. «Сексуальная девиантность в послевоенной Великобритании».

– Милли, я вижу! Не вздумай терять – она не моя!

– Не буду, – соглашаюсь я, закрывая за собой дверь, и мы оба прекрасно знаем, что так я и сделаю.

Джеми

Сижу я здесь у окошка буфета, пялюсь на небо. Ниибацца красивое, ё. Большое, унылое и мрачное, что пиздец. Оно, небо это, маниакально депрессивное. Вывожу ее имя на экран мобильника. Надо разрулить это дело. Кому-то из нас. Это уже превращается в идиотизм. Большой палец у меня зависает над зеленой кнопкой, но потом перемещается на красную. Я не могу. Не хватит меня на то, чтобы в очередной раз выслушивать ее хуйню. Откусываю изрядный кусище от пирога, где одно сплошное тесто без мяса, падаю обратно на стул и опять втыкаю в похоронное движение неба. Ебучая Милли. Ест она мне мозг, уже достала.

Я беру телефон и опять ищу ее номер.

Три недели прошло с тех пор, как она кидалась камнями мне в окно, и все такое, но чего я мог поделать? Подписал на эту аферу Энн Мэри, дом вверх дном после вечерины – просто не срослось позвать малыша Милли зайти. Я смотрел, как она уходит. Плохо мне было, я вам скажу. Видел, она топает по улице, голову опустила, руки в карманы, и вот ей-богу, чувствовал себя последней сукой. Вернулся в постель и лежал там, думал про себя и Милли, и как все неправильно получилось. Были периоды, когда стиль и ритм нашей дружбы менялся. Типа того, когда она переживала после того, когда у нее мама с папой расставались, но всегда между нами было ощущение неизменности, и оно гарантировало, что мы переживем данную конкретную последнюю размолвку. Нашей дружбе ничего не грозило. И вдруг такое ощущение, что она резко нас разлюбила. Вроде, что она выросла и поняла, что нас не связывало ничего больше, кроме бурного подросткового романа. Вроде того, как получилось у нас с Сином пять лет назад. И ты не разрываешь отношения, а просто держишь их на безопасном расстоянии и лелеешь надежду, что судьба или география расширят пропасть между вами, и крушение дружбы станет невозможно приписать чему-то неприятному. И это можно будет отнести к разряду безвредных событий в духе наши пути просто разошлись.

Я пока что не готов, чтобы наши пути расходились. Ни сейчас, ни в будущем, если интересно знать. Слишком много всего между нами, и слишком много в будущем. Соскучился я ниибацца по маленькому зверенышу, это точно. Надо на хуй утрясать это дело.

Я по-новой вытаскиваю ее имя на экран. Жму зеленую кнопку указательным пальцем, подношу к уху, в горле большой идиотский комок.

Звонит, звонит. Представляю себе, как она пялится на экран и надеется, что следующий звонок будет последним, надеется, я возьму и сброшу вызов. Еще один прозвон, и так и поступлю. Сброшу ебучий вызов.

– Аа-лле?

Детский у нее голосок – весь такой маленький, хиленький и «что-тебе-надо». От этого чувство у меня такое, вроде я попал прямо туда и обнимаю ее. Глубоко вздыхаю.

– Приивет, дитенок – это твой старший товарищ. У меня тут прямо сейчас встреча, так что буду покороче. Хотел узнать типа – ну, я ж тебя сто лет не видел. Как ты насчет сегодня забухать или что-нибудь в этом роде?

– С тобой?

– Не, дитенок, с нашим на хуй Билли? Он вроде того, что теперь твой новый парень…

Следует короткая пауза. Я облажался. Не хуй быть таким ревнивым мудозвоном!

– Я б с радостью, Джеми. Ты не представляешь, насколько…

Спасибо, еб ты. У меня сердце чуть не отказывает от облегчения.

– Договорились – я забираю тебя ровно в шесть.

– И спасибо, что помнишь, Джеми.

Чего помнишь? Пытаюсь отгадать, но она сразу поясняет.

– Целых шесть лет, представляешь? С ума сойти, нет? Такое ощущение, что целая жизнь прошла – с того утра, как я к вам приперлась.

Блядь! Вот правильно]

– Знаю, дитенок. Мы это сделали? Я прикинул на тему, как бы нам отметить. Подумал, нам стоит на набережную и просто посидим. Я, ты, упаковка на шесть банок и курево. Сегодня река будет ниибацца серая, ё. Или можно провернуть, как мы в прошлом году – взяли и съебали в Уэльс и…

– Во! Давай так. Не думаю, что сегодня вечером буду в состоянии лицезреть город.

– Ладно, хорошо, давай посмотрим. Завтра тебе во сколько быть в универе?

– Ни во сколько.