Окна были завешены густыми тюлевыми шторами, и оттого в комнате стоял легкий полумрак, хотя время быдо еще и не позднее.

Они говорили и говорили.

Миша, но ты мне расскажешь что-нибудь еще об Анюте?

Да нет, Алеша, кажется, все. Больше нечего.

За последнее время Анюта стала писать такие осторожные письма, что трудно и понять, как она живет и что делает.

Значит, она хорошо научилась писать письма, — заметил Лебедев, — а ты их не научился читать.

Алексей Антонович обиженно пожал плечами.

Конечно, ничего этого я делать не умею. Могу только завидовать тебе.

Чему завидовать?

Лебедев сидел на диване, закинув ногу на ногу. Его худощавое лицо загорело, губы обветрили. Черные глаза> живо блестели. Одет он был в просторную ситцевую рубаху-косоворотку и широченные китайчатые шаровары, что носят грузчики и землекопы. Сапоги бутылочкой, в гармошку собранные у щиколоток, были изрядно потрепаны, хотя еще и не требовали немедленной починки. На полу, у ног Лебедева, лежал узел, с каким обычно рабочие ходят в баню.

Да всему. Твоим талантам, — объяснил Алексей Антонович. — Ну, хотя бы взять теперь и внешность твою. Вот, пожалуйста, он и бороду и усы начисто сбрил и подстрижен в кружок, или в горшок, или как это называется? Ведь это же не парик?

Нет, конечно, не парик, — улыбнулся Лебедев. — Я не на сцене. — Он расчесал пятерней свои густые, слегка вьющиеся волосы.

Завидую, завидую! Талант. Мне этого никогда не достигнуть. Скажи, Миша…

Вася, Вася, — перебил Лебедев. — Не Миша, а Вася. Василий Иванович Плотников. Я же тебе, как вошел, назвался. Как ты не можешь привыкнуть к таким простым вещам!

Выходит, для меня они по-прежнему еще не совсем простые, — с огорчением сказал Алексей Антонович. — Я хотел вот о чем спросить: у тебя сейчас документы в порядке или ты вовсе без документов? Почему ты так оделся?

Ты это ради моей или ради своей безопасности спрашиваешь?

Ну к чему это ты? — укоризненно сказал Алексей Антонович.

Извини, я пошутил. Но что означает твой вопрос?

Я хотел узнать, как обстоит дело у тебя с документами, только для того, чтобы… Ну, короче, прятать тебя нужно или не нужно? У нас здесь тоже есть и полиция, и охранное отделение, и, как мне кажется, я у них не в большом фаворе.

Охранка? О! Павел Георгиевич Киреев!

Ты знаешь его?

Лично — нет. Но знаю, что такой в Шивёрске существует и меня он не знает.

Говорят, у него хороший нюх.

Как у всякой собаки-ищейки. Впрочем, не тревожься, Алеша, документы у меня в полном порядке. — Лебедев полез в глубочайший карман своих шаровар и вынул узелком завязанный платочек. — Вот, чем не паспорт?

Не понимаю в этих делах, — разглядывая паспорт, сказал Алексей Антонович. — Как будто все правильно. Но на то ведь и охранка.

Э, на то и щука в море чтобы карась не дремал! — посмеиваясь и завязывая снова паспорт в платочек, сказал Лебедев. — А я вот прямо в пасть к твоему Кирееву полезу.

Зачем?

Не в гости же я сюда приехал! Видишь ли, Алеша… Лебедев вскочил с дивана и, расхаживая по комнате,

стал рассказывать, что его цель — создать рабочие марксистские кружки на строительстве железной дороги. Ведь здесь, в Сибири, совсем-совсем почти пет еще ничего. Глухо. Заговорил о том, что в Петербурге да и вообще по всей России таких кружков уже много, что это очень важно для собирания революционных сил и что образование в свое время в Петербурге «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» очень помогло установить и укрепить связи между отдельными кружками. Удалось организоваино провести большие забастовки и добиться победы рабочих. Было бы очень хорошо, если бы и здесь, в Иркутске или в Томске, создать такой же союз, который потом связал бы все марксистские кружки Сибири…

Ты думаешь, что это возможно и у нас? — остановил его Алексей Антонович.

Да. А почему же нет? Разве рабочим здесь легче живется, чем в России? И разве отстаивать свои права должны не все рабочие? Нет, Алеша! Только развертыванием революционной агитации среди всех рабочих, а потом волной протестов, забастовок, наконец, восстаний с оружием в руках — и повсеместно! — можно добиться народу свободы…

Алексей Антонович напряженно смотрел на Лебедева.

Зачем все это, Миша? — вдруг сказал он. Лебедев оборвал речь свою на полуслове.

Что зачем? Революция зачем?

Нет, не сама революция, а та жестокая борьба, которая, очевидно, неизбежна.

Закон развития общества, разделенного на классы. Тебе непременно надо читать нелегальную литературу. И как можно больше.

Прольется кровь, погибнут тысячи жизней, и главным образом тех же тружеников, рабочих. Неужели избегнуть этого никак невозможно? Неужели нельзя обратиться к разуму человеческому и восстановить справедливость среди людей, не прибегая к насилию? Да, общество разделено на классы, это я знаю, — но ведь это прежде всего люди! И, выходит, они не могут договориться, должны вступать в борьбу между собой…