Миша, — стеснительно сказал Алексей Антонович, — ты мне можешь не ответить, если говорить об этом нельзя, но мне очень интересно, как ты не боишься начинать… ну, свое дело… свое поручение среди совсем незнакомых людей? Могут оказаться предатели, провокаторы…

Бывают. Но как же иначе? В этом и риск конспиративной работы. — И засмеялся. — Волков бояться — в лес не ходить! — Но, заметив, что Алексей Антонович помрачнел, добавил: — Не беспокойся, Алеша, ищем надежных людей. Вот, например, у меня есть уже два адреса, вернее — два имени рабочих на маннберговском участке. — И Лебедев опять засмеялся. — Ну, а в городе — >-ты. И еще есть люди. Но скажи: ты вопрос свой задал случайно?

Видишь ли, Миша, у меня было мелькнула мысль… На этом участке у Маннберга работает прислугой немного знакомая мне женщина. Она очень симпатичная, перенесла много горя и, насколько я разбираюсь в людях, человек с чпстой душой. Вот я и подумал…

Ты говоришь, она работает у Маннберга? — заинтересованно спросил Лебедев.

Да, к сожалению. Я это не сообразил.

Наоборот, это может быть просто чудесно! — воскликнул Лебедев. — Но ты мне должен рассказать о ней все подробно. Как ее зовут?

— Коронотова Елизавета.

И Алексей Антонович рассказал ему все, что знал о Лизе.

— Ну что ж, — сказал Лебедев, выслушав Алексея Антоновича, — я думаю, что присмотреться к этой женщине мне действительно стоит. Ну, я пошел. Поклон от меня Ольге Петровне. — Лебедев пожал руку Алексею Антоновичу. — Прощай! Приду — так ночью.

Алексей Антонович проводил его до калитки.

Неясное ощущение тревоги не покидало Мирволь-ского. Это чувство он испытывал уже давно и никак не мог от него отделаться. Так бывает, когда надвигается что-то новое, неизвестное, но большое, способное перевернуть всю жизнь. И уйти от него нельзя, и свернуть в сторону некуда. Сегодняшний разговор с Лебедевым усилил это чувство. Но одновременно появилась и какая-то особенная гордость. Ему верят, надеются на него, вручают ему, может быть, даже жизнь свою! Эта гордость не походила на обычную гордость врача, которому больные тоже верят и в руки которого тоже вручают жизни свои. То делается от сознания собственной беспомощности, потому что нет для больного человека иного выхода. Здесь было иное. Лебедев пришел к нему как к другу. И пришел не беспомощным. Это надо понять и оценить!

Алексей Антонович приподнял узел, оставленный Лебедевым. Тяжеленько! Куда же девать, пока он наладит тайничок? Пожалуй, лучше всего положить в нижний ящик своего гардероба. Он взял узел и отнес к себе. Возвратившись в комнату, где он разговаривал с Лебедевым, он решил проветрить ее. Что-то очень уж душно. Эта комната была угловая, два окна выходили на улицу, два — в переулок. Алексей Антонович откинул шторы, распахнул створки тех окон, что выходили на улицу. Пахнуло сразу приятной свежестью. И в то же время, как это бывает при сквозняках, колыхнулась штора на окнах, выходящих в переулок. Алексей Антонович перешел туда, раздвинул рукой легкий тюль…

На скамеечке, с внешней стороны палисадника, спиной к нему, сидел Лакричник с тросточкой и, как Пифагор, чертил геометрические фигуры на песке.

Мурашки поползли по спине у Алексея Антоновича. Однако это мерзкое ощущение страха прошло так же быстро, как появилось. Алексей Антонович овладел собой.

Геннадий Петрович! — окликнул он Лакричника с

того места, где стоял, разговаривая с Лебедевым, и такой же силы голосом.

Лакричник не повернул головы. Спокойно водил тросточкой по песку.

Геннадий Петрович! — повторил Алексей Антонович.

Лакричник сидел в той же позе.

Геннадий Петрович! — теперь уже подойдя вплотную к окну и повышая голос, крикнул Алексей Антонович.

А! Что угодно, Алексей Антонович? — живо отозвался Лакричник. Встал и вежливо поклонился.

—. Попрошу вас: кликните, пожалуйста, парня, что вышел сейчас от меня.

Какого парня? — недоуменно спросил Лакричник. — Я не вижу поблизости никого.

Да вот он сейчас только вышел. Успел ли улицу еще перейти?

Лакричник подбежал к перекрестку. Посмотрел направо, налево, вернулся обратно.

Имею честь доложить, Алексей Антонович, — развел он руками, — нет никого. Слабостью зрения, бог миловал, не наказан, однако, кроме двух женщин, возвращающихся в город по тракту per pedes apostolorum, что значит…

Вы шутите, Геннадий Петрович! — возмущенно воскликнул Алексей Антонович. — Не мог же он провалиться сквозь землю!

Сие обычно свойственно духам нечистым и менее свойственно людям живым. Не зная, к какой категории относится ваш знакомец… Извините меня…

Я не понимаю, — продолжал Алексей Антонович, — как вы могли не заметить его? Он же прошел мимо вас!

Утомленный зноем, присел я отдохнуть под сень листвы вашего изумительного садика. Не могло это случиться прежде моего прихода, Алексей Антонович?

Не знаю, — медленно сказал Алексей Антонович, — вы здесь сидите весьма давно. Я вас видел все время. По крайней мере чае целый.

Что вы! — съежился в улыбке Лакричник. — Две минуты всего, Алексей Антонович, три минуты, если настаиваете — пять минут.