Да! Но в классовую борьбу, — я подчеркиваю это, — примирение в которой невозможно. К чьему разуму ты хочешь воззвать? Чтобы капиталисты добровольно отказались от власти, от богатства? Путем каких-то переговоров? Нет, Алеша, только в решительной и беспощадной борьбе рабочий класс сможет добиться политических прав, власти и стать хозяином своей судьбы. В борьбе до конца, до полного уничтожения враждебного ему класса капиталистов. — Лебедев сделал резкий жест рукой, как бы на этом кончая совсем разговор. Но потом, смягчая голос, все же прибавил: — И эта борьба, я думаю, ты и сам понимаешь, будет обязательно и жестокой и кровавой…

Алексей Антонович промолчал. Он и сам не знал, почему у него завязался спор с Лебедевым. Он вовсе не хотел спорить. Он с ним согласен целиком, и если ему чего хотелось сейчас — так это просто высказать сожаление о странно устроенном мире, где все основано на борьбе и насилии, сказать, как страшна даже сама мысль о кровавых столкновениях. Казалось бы, почему не жить людям в согласии? А вот не выходит же так!.. Конечно, все это только мечты о желанном, действительность не такова, и он это отлично сам понимает… Но как заставить себя смотреть на жизнь суше, строже?

Миша, — сказал он вслух, — я не спорю с тобой. Ты прав. Ты безусловно прав. Ты, наконец, абсолютно прав. На этой земле все так, как ты говоришь. Но ведь хочется иногда оторваться от нее, унестись мечтой ввысь…

Один вопрос.

Ну?

Там, в этой выси, есть такие вещи, скажем, как бесправие и произвол?

Вот ты опять уже смеешься, — недовольно сказал Алексей Антонович.

Нет, ты отвечай.

Когда я говорю об идеально устроенной жизни, — пожал плечами Алексей Антонович, — само собой, я разумею, что ничего подобного этому нет.

Ну вот, а мы живем среди этого и подобного этому. И мечтай не мечтай — идеальная жизнь на земле сама не сложится. Она хороша, идеальная жизнь, но ее надо сделать.

Знаю…

Так какого ты черта тогда добрых полчаса терзал мои уши?

Миша, ты не сердись. Я миогое сейчас начинаю узнавать совсем в новом свете. Но не так-то легко отвязаться и от старых своих представлений. И если я тебе кажусь мечтателем…

Ладно, мечтатель! В одном я убежден: ты дело революции не предашь. Верю тебе, как старому другу своему. Знаю тебя и помню прежнего, ищущего высокую цель жизни. А что благороднее борьбы за свободу народа, Алеша?

Я буду помогать тебе во всем, — глядя Лебедеву прямо в глаза, сказал Алексей Антонович. — Но стрелять и убивать я не смогу. Нет… нет, это сверх моих сил.

Да? Ну что ж, стрелять пока и не надо. На первый случай я оставлю у тебя вот этот сверток. В нем запрещенная литература. Прошу поберечь. Найдешь надежное место?

Найду. Будь спокоен.

И советую: книжки эти читай. Брать их буду по мере надобности. Ночевать у тебя я, конечно, не останусь. К врачу на ночлег устроился парень в ситцевой рубахе и широченных шароварах! Тут даже самому Кнрее-ву не грех будет смекнуть, что дело нечисто. Потом, хоть бей тебя по языку, ты меня все Мишей зовешь… Ну, прощай, я — в ночлежку, а утром к Маннбергу на работы подамся. А мечты и разговор о возвышенном я не исключаю. Мы с тобой п помечтаем, и о многом еще поговорим. Только позже.

Он натянул на голову помятый и потрепанный картуз. Сразу стал самым простецким парнем-чернорабочим. Нарочито смешно шмыгнул носом и поддернул шаровары.

Дак, вот, значит, исходил ето я всю Расею, ну, дык, и что ж, попер ето в Сибирь, — заговорил он, немного приквакивая и щуря правый глаз, — на большие заработки, значит. За долгими рублями.

Алексей Антонович глядел на него изумленно. Ни дать ни взять сезонник с постройки железной дороги!

Миша, да ты останься. Скоро мама вернется. Чайку вместе попьем. — Он загородил ему дорогу.

Лебедев хитро подмигнул и почесал горло.

Благодарствую, значит. Нам етим самым чаем пузу наливать — все одно што снаружи мыть. Их! Ежели пропустить бы ершика! Да селедочкой с лучком, — он причмокнул, — прикрыть сверху.

Ты разве пьешь теперь, Миша? — удивленно спро-

сил Алексей Антонович. — Найдется и это. Имею для го-

стей.

Ни пью я, Алеша, — уже своим голосом сказал Ле-

бедев. — За приглашение спасибо, а задерживаться у тебя

я больше не могу.

У нас пока тихо.

Все равно. Всему своя мера… Ты вот спрашивал,

почему я так оделся. Да, Алеша, подлинные документы у меня тоже есть. Но по тем документам Лебедев — бывший ссыльный. На работу меня, пожалуй, возьмут, но и сразу же приглядывать за мной станут. А Василий Иванович Плотников никогда под подозрением не был. Парень из-под Рязани пришел на заработки. Кроме думки об этом, у него больше нет ничего на уме.

Ну, а если узнают как-нибудь, что ты Лебедев?

Не надо, чтобы узнали.