– Смит. Я все услышал от него.

– Понятно.

Роман подумал, что его старый приятель Крохин-Смит по-прежнему работает размашисто и очень профессионально. Чтобы организовать такую операцию, надо много потрудиться. Впрочем, есть за что. Аль-Каида, как правило, не скупится, когда речь идет о серьезных проектах. Если услуги Фахима оплатили столь щедро, то, надо думать, и мистер Смит не остался внакладе.

– А люди, которые забрали у тебя ракеты? Кто они? Их можно найти?

Фахим искоса глянул на Романа. Не слишком ли дотошен его друг? Все-таки он и так рассказал ему слишком многое из того, чего рассказывать вообще-то не следует. Долг дружбы – дело святое, но, как и все в этом мире, долг дружбы тоже имеет свои пределы.

– Об этом спрашивай Мустафу Баята, – все же сказал Фахим. – Это были его люди.

Роман кивнул, подымая руки в знак того, что эта тема им закрыта. Большего он все равно не узнает, не стоит злоупотреблять расположением Фахима.

Закончив серьезный разговор, Фахим хлопнул в ладоши. Вошли служанки, принесли два кальяна.

– Не откажешься, Ромаджан, от такого угощения? – засмеялся Фахим.

– Не откажусь…

После того, как раскурили кальяны, в которых, помимо табака, были заложены изрядные порции гашиша, друзья перекинулись на воспоминания, одинаково им дорогие. Тут, как водится, и посмеялись, и поплакали, и даже попели русские песни. Вполголоса, чтобы не пострадало реноме Фахима, но зато с душой.

Когда стемнело, Фахим снова хлопнул в ладоши. Роман вовсю плавал в теплых волнах эйфории и потому не заметил, как на стене появился белый экран, а возле его уха застрекотал кинопроектор.

– Смотри, Ромаджан.

Сфокусировав взгляд, Роман различил палатки, знакомую гору, усищи прапорщика Василенко…

– Елки-палки, – хлопнул он по колену Фахима, – так это же наша часть!

– Смотри, Ромаджан, смотри, – смеялся Фахим.

Вот поплыли знакомые лица. Они улыбались, махали руками, отворачивались, корчили рожи.

– Это же мои, Фахимушка, – прошептал Роман.

– Смотри, Ромаджан, смотри…

Роман смотрел, забыв про кальян. Родные лица ребят, с которыми служил, девчата из санчасти и столовой, офицеры… Кадр сменился, и Роман вдруг узнал себя, молодого до изумления, худого, дочерна загорелого, веселого неизвестно от чего. Он запрыгивал на лошадь, размахивая автоматом, и стоящие рядом мурманчанин Серега Жуков и рязанец Вовка Парнак со смехом ему помогали. Серегу контузило, еле выжил, а Вовка погиб перед самым дембелем. А там они оба живые, хохочущие и верящие, что все будет хорошо.

– Как ты это сохранил, Фахим? – севшим голосом спросил Роман.

Фахим в ответ только сжал ему плечо.

После того как пленку досмотрели до конца, Роман отложил резной чубук кальяна и взялся за то, за что с самого начала следовало взяться. Он и Фахиму налил, и тот выпил, и даже не отворачивался. Часть его сердца тоже осталась на той войне, и люди, жившие на черно-белом квадрате, были ему не менее дороги, чем Роману.

– Давай сначала, – сказал Роман, наливая по новой.

Фахим ничего не имел против, и проектор застрекотал снова, возвращая их обоих к друзьям, к молодости и надеждам…

В общем, когда Роман добрался до своей комнаты – после пяти подряд просмотров фильма, – она-таки изрядно раскачивалась перед его глазами.

Было уже темно, но на стене горел электрический светильник. (Электричество в доме вырабатывалось стоящим в подвале генератором.) Роман разделся, разбросав по всей комнате одежду, и со второй попытки лег в постель. Сочетание водки и гашиша очень странно подействовало на него. Голова была вроде трезвой, а вот ноги и все остальное – как от другого человека. Того и гляди, отвалятся.

– Фран-кен-штейн, – пошутил вслух Роман.

Но от шутки веселей не стало. Перед глазами плыли лица ребят, мелькнул вдруг бьющийся в корчах сержант Хук, некстати вспомнилась стоящая под душем Линда, о которой вспоминать на ночь грядущую не стоило бы. И так на душе муторно, а тут еще и плоть начнет изводить искусами всякими. Эдак совсем взвоешь. И зачем полдня спал, дурак?

Кто-то неслышно вошел, замер у стены.

– Кто здесь? – спросил Роман, с трудом приподымаясь на локте.

– Я, господин, – услыхал он тоненький голос. – Фируза.

– Фируза? – заворочался Роман.

– Меня прислал хозяин. Если вы не прогоните меня…

Фируза шагнула ближе. Она была без чадры, в одних шелковых розовых шароварах и коротенькой кофточке, открывающей выпуклый, блестящий живот с глубокой ямочкой пупа. Увидев этот живот, эти полуоткрытые пухлые губы и мерцающие глаза, Роман вдруг ощутил прилив каких-то неведомых ранее сил.

– Иди ко мне, Фируза, – прошептал он вздрагивающим голосом.

Фируза подошла мелкими шажками, села на край кровати, робко улыбнулась.