– Сигару не хочешь, Хэл? Чуть пересохшие, но зато на-стоящая «гавана».

– Ты сумасшедший. Я собираюсь спать. Покойной ночи!

– Ладно. Не возражаешь, если я немного почитаю?
– Он взял несколько больших страниц, выдранных из словаря. Глаза у меня были закрыты, я уже почти спал, но слышал его бубнение.

– Я на тысяча пятьсот четвертой странице уже, - говорил он.
– Полный словарь, не сокращенный. Mandelic. Что за слово! Если бы я был, как Мафусаил, непременно иногда вставлял такие слова. Ты спишь? Странно, однако, что остается в памяти от всего этого мусора и словоблудия. Иногда самые обычные слова и есть самые странные. Такое слово, например, как corpse. Cadaver произносится естественно и легко, но corpse! Или возьми Easter - держу пари, ты никогда не задумывался о его происхождении. Английский язык - безумный язык, ты это знаешь? Только вообрази такие слова: Michaelmas и Whitsuntide, или wassail, или syndrome, или nautch, или whangdoodle.

Погоди-ка, вот еще смешней: prepollent. Или parlous - разве это не смешное слово? Или возьмем acne или cirrhosis - трудно представить, как кто-то изобретает подобные слова, что скажешь? Язык - это тайна, покрытая мраком. Чем дальше я углубляюсь в этимологию, тем меньше понимаю. Меня удивляет, что ты еще не прочел словарь насквозь. Или прочел? Знаю, ты пытался читать Библию. Словарь, мне кажется, куда забавнее. Он даже еще безумнее, чем Библия… Стоит просто взглянуть на некоторые слова, просто покатать их на языке, чтобы настроение улучшилось. Вот тебе несколько наугад - какими любили пользоваться в старину: anacoluthon, sesquipedalian, apotheosis, которые ты, между прочим, всегда неправильно произносишь. Надо говорить - апофеоз. Смысл некоторых слов точно соответствует их виду или звучанию: gimcrack, thingamajig, socdolager, gazabo, yammer. Самыми кошмарными словами, думаю, мы обязаны англам и ютландцам. Ты когда-нибудь заглядывал в книгу на шведском? Вот тебе безумный язык! И только подумать, когда-то мы так говорили… Слушай, я не собираюсь не давать тебе спать всю ночь. Не обращай на меня внимания! Я должен заниматься этим каждый вечер, потому что дал себе слово. Прекрасно понимаю, что толку никакого не будет. Но что-то во всем этом есть, Хэл, в том, что я читаю и читаю словарь. Да, сэр! Прочитав страницу, я подтираю ею зад. Как тебе это нравится? Это как поставить в конце книги Finis.

Не много понадобилось времени, чтобы наше подпольное заведение превратилось в своего рода частный клуб и рекреационный центр. На кухонной стене- длинный список имен. Против каждого имени мелом проставлены суммы, которые нам задолжали друзья, единственные постоянные наши клиенты.

Роберто и Джордж Иннес иногда заявляются после полу-дня, чтобы пофехтовать. Если их нет, О'Мара, Нед и я играем в шахматы у окна в задней комнате. В,случае появления важного клиента, вроде Матиаса, мы выскакиваем в окно на задний двор, перемахиваем через низкий забор и оказываемся на соседней улице. Изредка ближе к вечеру на пару часов приходит Ротермель потрепаться с Моной один на один. За эту привилегию он платит ей десять - двадцать долларов.

Если вечер «нерабочий», мы выпроваживаем кредитоспособных посетителей пораньше, сдвигаем столы и играем в пинг-понг. Мы устроили настоящий турнир и постоянно проводим встречи. В перерывах холодная закуска с непременными пивом, джином или вином. Когда спиртное кончается, идем на Аллен-стрит за Святым вином. «Матчи на звание чемпиона» обычно происходят между Артуром Реймондом и мной. Счет бывает фантастическим. Под конец я обычно поддаюсь ему, потому что ему так ужасно не везет… Спать ложимся всегда на рассвете.

Как-то вечером заявился Ротермель и с ним несколько его закадычных дружков, приехавших из своих джерсийских болот. Все судьи да политики. Заказывали, само собой, самое лучшее.

Все шло гладко, пока вдруг не зашел Тони Маурер с красивой натурщицей. Почему-то Ротермель тут же невзлюбил Тони, то ли потому, что тот был слишком коротко острижен, то ли слишком боек, по мнению Ротермеля. Я как раз обслуживал Тони, когда Ротермель покинул свой столик в задней комнате, намереваясь затеять ссору. Видно было, что он уже порядком набрался. Неприятный тип, даже когда трезв. Я пока отступил в сторону, с удовольствием глядя, как Тони Маурер хладнокровно парирует наскоки Ротермеля. Но когда его оскорбительные выпады перешли всякие границы, я решил, что пора вмешаться.

– Тебе лучше вернуться к своему столику, - сказал я спокойно, но твердо.

– Кто ты такой?
– прорычал он.

Разозленный, но оставаясь совершенно невозмутимым, я сказал:

– Я кто такой? Я тут хозяин.

Ротермель презрительно фыркнул. Я взял его за плечо и, развернув, подтолкнул в направлении другой комнаты.

– Убери руки!
– завопил он.

К счастью, в этот критический момент на помощь мне при-шли его друзья. Они отволокли его обратно к столику, словно мешок картошки. Затем вернулись, чтобы принести извинения Тони Мауреру и Моне.

– Мы скоро их всех выставим, - шепнул я Тони Мауреру.

– Пожалуйста, не надо!- попросил он.
– Я и сам справлюсь. Мне не привыкать. Он принял меня за немца, это ему и не понравилось. Присядьте на минутку. Выпейте со мной. Не стоит обращать на него внимания.
– Он принялся рассказывать длинную историю о своих приключениях во время войны, когда он служил сперва в контрразведке, а потом в разведке. Слушая его, я краем уха ловил голос Ротермеля, который становился все громче и пронзительнее. Похоже было, что он завелся не на шутку. Я сделал знак Неду и О'Маре, чтобы они утихомирили его.

Вдруг я услышал его вопль:

– Мона! Мона! Куда подевалась эта сука? Я еще оттрахаю ее, клянусь Богом!

Я бросился в ту комнату и нешуточно тряхнул его. Потом бросил взгляд на его друзей, не собираются ли они вступаться за него. Вид у них был обеспокоенный и смущенный.

– Придется выпроваживать его отсюда, - объяснил я.

– Разумеется, - сказал один из них.
– Почему бы вам не взять такси и не отправить его домой? Он ведет себя позорно.

Нед, О'Мара и я напялили на него пальто и выпихнули на улицу. Мокрый снег выбелил тротуары. Ротермеля нужно было поддерживать. Пока Нед ловил такси, мы с О'Марой чуть ли не волоком потащили его на угол. Он сыпал ругательствами и, конечно, особенно ярился на меня. В схватке с нами он потерял шляпу. «Не нужна тебе шляпа, - сказал О'Мара.
– Мы ее используем заместо ночного горшка». В бешенстве Ротермель попытался освободиться, чтобы ударить нас, но мы держали его крепко. Внезапно, не сговариваясь, мы одновременно отпустили его. Ротермель стоял покачиваясь, не осмеливаясь сделать хотя бы шаг, боясь упасть. Мы чуть отступили, а потом принялись скакать вокруг него по-козлиному, корчить рожи, дразнить, показывать нос, почесывать зад, как обезьяны, выделывать всякие коленца, словно клоуны. Бедный малый был вне себя и орал как резаный. К счастью, улица была пустынна. Наконец он не выдержал и бросился на нас, но потерял равновесие и свалился в канаву. Мы подняли его, поставили на тротуар и возобновили свои прыжки и ужимки, сопровождая их непристойными куплетами, вставляя его имя.