Это нечто, удерживавшее их здесь, в удушающей атмосфере нафталина и спирта, было, неким подобием коллективного разума — и уж во всяком случае, подобием коллективного инстинкта, который озабочен был уже не тем, насколько голодно, холодно и неприятно каждому из них, но лишь тем, как выжить всем. Или хотя бы большинству. И сейчас это нечто знало, — или чувствовало — что если здесь творится непонятный для них кошмар, не оставивший им ни одного из надежных и совершенных орудий охотника и убийцы, то там, наверху — верная смерть. Нечто, руководившее ими, не оставляло выбора. Здесь, внизу, они были парализованы страхом — наверное, впервые за всю их не слишком долгую жизнь. Там, снаружи, был не просто страх. Там была смерть. И потому они извивались, тыкались в стенки колодца и в тела собратьев, не видя, ни куда они ползут, ни с кем сталкиваются, не боясь оказаться погребенными под грудой все прибывавших и прибывавших тел, а напротив, вжимаясь как можно глубже в это пульсирующий и дергающийся клубок. Перепуганные — но живые. А наверху — смерть, смерть, смерть. Если этого и не знал каждый из них в отдельности, то отчетливо чувствовало объединяющее их нечто — великий инстинкт сохранения рода.

Однако долго так продолжаться не могло. Как только одна или две змеи все-таки решатся выбраться наружу, мощные клещи коллективного инстинкта разожмутся в одно мгновение. Потому что тогда будет — каждый за себя.

Но это еще не сейчас. Еще не сейчас.

Сергей поднял голову. Ветерок был несильным, но все же и он постепенно сносил запах репеллента, выползавший из подъездов. Действительно, похоже на нафталин. Бабушкин шкаф, подумал он. Вовсе не отвратительно — не без некоторой даже ностальгии.

Разлапистая ветка над его головой слабо покачивалась, время от времени перекрывая тусклый свет фонаря и рисуя прихотливые тени на стене дома. Телешов рассеяно наблюдал за тем, как менялся этот рисунок. Вот чья-то многопалая рука покачалась вверх и вниз, словно успокаивая кого-то, между третьим этажом и вторым. Вот порыв ветра взметнул эту руку еще выше. Вот…

Сергей замер.

В окне четвертого этажа, забравшись с ногами на подоконник и прижавшись личиком и ладошками к стеклу, был ребенок. Тот самый, молчаливый и как будто ничейный малыш, смирившийся со своим недетским одиночеством. Странные тени, отбрасываемые шевелящимися ветками, медленно, как в темном и нехорошем сне, бродили по оконному стеклу. И по неподвижному личику мальчонки.

Ребенок смотрел на него.

Алина, повернувшись к Телешову, проследила за его взглядом и тихо охнула.

Сергей не сводил глаз с маленького, едва освещенного личика. Нет, даже не с личика — он не мог оторваться от его немигающих, немыслимо спокойных — и от того скорбных какой-то ужасающей, непонятной для нормального взрослого человека скорбью — глаз. Сейчас он слился с ними, слился с самим малышом, со всем существом его, сейчас он был им, сейчас уже его сердце сжимала ледяная рука космического одиночества, и его невидящие глаза смотрели на мир, в котором ему не было места. В одно мгновение он почувствовал бездонную боль этого крошечного существа — боль давно притупившуюся, давно знакомую, давно привычную, и от того еще более страшную. Боль эта сдавила ему сердце, и Сергею показалось, что оно остановится, что оно просто не захочет биться, потому что всего этого слишком много для взрослого сердца: всего этого одиночества, скорби, забытости, ненужности и заброшенности.

В одно мгновение Сергей взглядом сказал мальчонке в окне все: что он не забыт, что он не один, что он любим — Сергей влил в его глаза и в маленькую его душу всю любовь, которая в этот лучший, главный, первый день его жизни через край наполнила все его существо, умершее, казалось, для всякой любви. И так много ее было, так много этой любви — слишком много для одного. Сергей взглядом умолял мальчонку взять малую ее толику, если уж он не может взять всю эту любовь целиком, отогреться, растаять, ожить… В этот момент ему показалось, что мальчонка едва заметно кивнул. Чуть-чуть. Может быть, это снова была всего лишь причудливая игра теней, но Сергей мог поклясться, что они поняли друг друга и договорились обо всем.

В следующее мгновение он уже бежал к подъезду. Он не слышал крика Алины, позвавшей его по имени, не слышал разразившегося проклятьями Кремера, не видел стоявших перед ним фигур с дробовиками — он просто скользнул между ними, как тень.

Скользнул как тень — и тенью растворился в распахнутой пасти проклятого дома.

Сергей едва скрылся в полуосвещенном проеме двери подъезда, как Кремер, схватив за плечо ближайшего МЧС-ника, заорал:

— Брезент, быстро!

Трое спасателей тут же бросились в сторону Казанской, где вдоль тротуара стояли грузовики с подручным инвентарем.

Майор, став чуть впереди Алины, смотрел, как фигура Телешова мелькает в застекленных проемах лестничной клетки. Между первым и вторым. Между вторым и третьим.

— Спокойно, Аля, спокойно, — бормотал Кремер. — Хорошо Сережка идет, как крейсер идет Сережка, все нормально, Аля…

Ни он, ни Наговицына не обратили ни малейшего внимания на это «Аля» — вместо привычного «Алина Витальевна». Не моргая, они смотрели наверх, на светившиеся слабым светом окна подъезда.

Туда же, наверх, были направлены взгляды и всех остальных.

Кремер на мгновение обернулся, сверкнув глазами:

— Где брезент?

— Здесь, — отозвался один из спасателей, притащивших свернутое в трубку брезентовое полотнище.

— Так раскручивай, мать ее брезентухи — живо!

Майор снова развернулся. Фигуры Телешова видно не было.

— Где? — отрывисто спросил Кремер, не поворачивая головы в сторону Ламанчи.

— Был между третьим и четвертым, — пересохшими губами проговорила Алина. — Дальше не знаю.