Нет. Не может так быть, чтобы был хаос. Нет – говорю почти вслух. Слишком все предназначено, слишком все связано со всем, чтобы верить в ничто. Если на добро отвечают добром, а на любовь – любовью, это не хаос. Пока еще – нет. Пока хоть кто-то, но отвечает. И только это сцепляет нас и направляет миллиарды наших странников-душ по триллионам дорог в обход самого главного препятствия. О чем я? Что это за главное препятствие? Небоскреб, Вавилонская башня среди вросших в землю домишек? Нет, вы знаете, о чем я. Мы знаем, и ты тоже знаешь, ЧТО ЭТО. Это то, что находится за горизонтом, за краем нашего конечного стола. Без всякой примеси логики мы со страхом чувствуем: когда-нибудь тот, кто катит сейчас нас по столу, тот, кто каждый раз поднимает нас с колен после ударов и падений, не сможет спасти нас от этой преграды. Что будет, когда мы сорвемся с края стола и врежемся в эту бесконечную черную стену, как авиалайнеры врезались в нью-йоркские небоскребы? От удара мы разлетимся, тихо и громко, каждый на свой лад, с бесноватым хаотичным хрипеньем на куски, на крошки, на глыбы, на астероиды, на пыль, но при этом не умрем, не заснем в спасительной темноте, не вынырнем и не выберемся на берег. Нет, нас не будет ожидать новое счастье. Нет. Оставаясь живыми, мы начнем мучиться в попытках собрать себя по кусочкам, и каждое мгновение, каждый атом мига нас будут раздирать, разрывать и разбрасывать на куски, и так без конца, навсегда, без всякой надежды остановить этот осмысленный броуновский танец ужаса. Существует ли выход?

Ночью, когда я спал, во мне тихо летало внутри сердце, и я гладил руками воздух, по которому плыл.

Утро. Шесть часов.

– А знаешь, что я придумала, – сказала, проснувшись, Лиза, касаясь с закрытыми глазами сухими мягкими губами моих губ, – точно придумала, потому что мне это только что приснилось, – открыв глаза, она коротко рассмеялась, – приснилось мне, что мы можем называть друг друга… эй, – ее расширенные глаза отпрыгнули, – слушай, ведь ты ни разу не назвал меня так, как я просила, Элизабет!

– Не называл. Но ведь ты говорила, что тебя так надо назвать только в самый серьезный, самый важный момент твоей жизни.

– Понятно, отсочиняиваешься.

– Нет, просто я думаю, что этот самый важный момент в твоей жизни не наступил.

– Ну хорошо. Значит, когда такой момент в моей жизни наступит, ты меня позовешь: Элизабет?

– Позову Элизабет.

– Громко?

– Да.

– Смотри, кричи так, чтобы я услышала, а то вдруг я к тому времени оглохну? Пока что называй меня Ли. Это надеюсь, не слишком вычурно звучит для человеческого уха.

– Хорошо, Ли. Но почему – Ли?

– А, для короткости. Конечно, Ли всей этой дурацкой Лизы не отменяет, но знаешь, к своему удивлению, к Лизе я уже немного, общаясь с тобой, привыкла. Но Ли как-то тоньше и нереальней Лизы. Слишком много реальности плохо. Согласен? А ты будешь Са. Нравится?

– Нормально, Са. Слушай, а долго мы так будем называться? – осторожно спросил я.

– Да не волнуйся! – рассыпалась Лиза сахарным смехом и волосами, закидывая верх голову, – сколько нам самим захочется, столько и будем называться. Например, захочу я называть тебя Са больше, чем сегодняшний день, так и буду называть. А ты можешь пару раз обозвать меня Ли и снова перейти на что хочешь, хоть на Лизуху, ладно уж. Мы же свободные и ненапряжные человеки, так, Са?

– Так, Ли. Са. На лису похоже.

– Не на лису, а на Лизу. Видишь, наши имена оказались ближе ко мне, а не к тебе, – аппетитно сказала она. – Ну и ладно, я ведь сама тебя позвала тогда знакомиться, поэтому наши имена на меня и похожи.

– Ты позвала знакомиться? Я первый с тобой в «Бункере» заговорил!

– Ага. Если бы я не пригласила тебя сесть, ты бы смылся, Са.

Я не стал врать, что не ушел бы. Я обнял ее, мягкую и теплую после сна, прижал к себе, чувствуя движение тонких суставов в ее худом теле. Тихо, словно в песчаный бархан, я погрузился в нее. Мы достигли оргазма одновременно – только она стонала в голос, а я про себя. Потом мы лежали, не расплетаясь. Через какое-то время мы еще раз проникли друг в друга и достигли наслаждения вновь вместе – ее любовная агония длилась намного дольше, чем моя. Оргазм так напоминает смерть: судороги, покой. Почему так? Неужели природа удовольствия и страдания одинакова? Или суть в том, что в сексуальном слиянии зарождается жизнь, а в смерти она отнимается? И все, что мы испытываем, одинаково, только лишь заряжено разными знаками, плюсом и минусом?

Наши тела стали влажными, я встал и накрыл ее и себя одеялом.

– Если бы можно было встать и пойти одним человеком, – вздохнула Лиза с закрытыми глазами, – встать человеком по имени Ли Са. Имя Ли, фамилия Са…

– Интересно, какого пола этот Ли Са?

– Человеческого. Адам был человеческого пола до того, как Ева появилась, он был просто человек.

– А национальность? Ли Са – китайское имя.

– Ага. Пусть мы будем китайцем. Может, поедем на родину?

– Можно, Ли. У меня один друг уехал недавно в Китай. Его зовут А.

– Слушай, Са, – Лиза открыла глаза и прищурила их, – а давай совершим кругосветное путешествие. Будем ехать через все страны и плыть через все моря, какие встретим, и все будут нам знакомы и незнакомы одновременно, представляешь? И рыбы, и люди, и птицы, и дома.

– Давай. Только надо подумать, кого можно ограбить для этого путешествия.

– Меня, – зевнув, растянула в улыбке длинные губы Лиза.