Несколько мгновений все молчали. Потом кто-то глубокомысленно изрек:

– У Фрима последняя жена – красотка. И молоденькая совсем. Надо бы ее…хм… утешить.

– Ну вот, ведь можем же, когда захотим!

На этот раз почтенное собрание сдержанно посмеялось.

– А что случилось с Фримом? – спросил шепотом сосед Каллистоса.

Ответил с подиума Левкипий:

– А случилась с ним неприятность в масштабах вселенной несущественная. Его прирезали на базаре за мгновение до казни на колу.

– Чем же старик так досадил новому советнику?

– Да ничем особенным. Просто и без фантазии попытался его ограбить.

– Ограбить? – изумился кто-то впереди.

– Ну, или убить. Большое дело! Я на месте Тени отнесся бы к этому с юмором… Но Фрима бы все равно казнил.

– Так может, он и отнесся с юмором.

– Это вряд ли. Обычно тот, кто умеет смеяться, умеет и думать. А если бы Тень умел думать, он бы не позволил еверам удрать со всем городским золотом.

– Не со всем, – встрял тот же голос.

– Наше золото принадлежит не городу. Наше золото принадлежит Братству, – отрезал Левкипий, – и сейчас мы теряем время, а значит – теряем золото. Кстати, о золоте. Новый советник, храни его боги для достойной смерти, дал понять уважаемому Каллистосу, что был бы совсем не прочь взять у Братства в долг пару-тройку сундуков серебра.

– Левкипий, ты же хотел говорить о золоте!

– Золотом он тоже возьмет, – заверил Левкипий.

– Но мы будем думать не о том, возьмет ли он, а о том, дадим ли мы, – раздался женский голос, молодой и звонкий, – и о том, что мы за это возьмем, я права?

– Клео, твой ум превосходит твою красоту. А день твоей работы стоит дороже, чем ночь твоей любви.

– Сомнительный комплимент, Левкипий, – рассмеялась девушка.

– Но тебе он понравился? Тогда закончим тереть воздух жерновами. Правила вы знаете. Кувшин здесь. Он пуст. Наполните его и объявите Братству свою волю.

Левкипий сошел с подиума и протолкался через небольшую толпу к человеку, который стоял чуть в стороне и зябко кутался в серый плащ. Наружу торчала лишь темная острая бородка.

– Вы принимаете и женщин? – удивился он.

– А чем они хуже? Мы принимаем всех, обездоленных жадными еверами, – с пафосом провозгласил Левкипий, – с другой стороны, если евер обездолен, то мы примем и его.

– А если он не обездолен, а просто хочет войти в долю?

– Соображаешь. Далеко пойдешь, если не остановят. Мы принимаем всех, кто хочет к нам прийти и сможет остаться. А чтобы остаться, нужно всего лишь сдавать каждую неделю в казну Братства три серебряные монеты.

– А кто не сможет? Железо под лопатку и в море?

– Зачем? – искренне удивился Левкипий, – пусть идет на все четыре стороны. Сам сдохнет с голоду.

Меж тем кувшин наполнялся, а толпа редела. Спарты бросали монеты (серебряная – «за», золотая – «против») и, выполнив долг, покидали пещеру.

– Три монеты от каждого в неделю… Этак вы скоро задвинете Танкара и его вольных торговцев в самый темный угол подвала. А он знает об этом?

– Он умный. Как думаешь, почему он не перерезал горло Рифату, когда боги отдали его Танкару в руки?

У нового члена Братства сделалось лицо человека, узревшего жителей Олимпа.

– Понимаешь теперь, почему я не перерезал тебе горло? – спросил Танкар.

Они сидели в кабачке «Под башмаком» в одиночестве. Двери были заперты и даже забиты гвоздями, а набор на столе стоял странный: вместо хлеба, мяса, лука и вина большая миска воды и гора льняных тряпок, отстиранных почти добела. Бывший начальник городской стражи старательно смывал чужое лицо, нарисованное поверх своего.

– А я думал, ты пощадил меня потому, что у меня был роман с Вани.

– А у тебя был роман с Вани? – Танкар прищурился. – Я вот сейчас шо подумал: может, я с Левкипием и один справлюсь?

– Не справишься, – Рифат макнул лицо в миску, вынул и замотал головой, отфыркиваясь, как пес. – Он мерзавец, но умный мерзавец. Я подобрался к нему близко, но вряд ли смогу достать так, чтобы самому остаться в живых. А разменивать его жизнь на свою – дороговато, а? Или в самый раз?