– Чему, позволь узнать, ты так рад?

– Жизни. Знаешь, я уже не помню, когда в последний раз так хорошо спал…

– Блохи не кусали? – осведомился Тень.

– Об этом я позаботился. – Улыбка Дания стала еще шире, в глазах замерцали золотистые искорки, захотелось улыбнуться в ответ – боги знают, отчего. – Еще несколько лет назад я издал специальный указ о том, чтобы в тюрьме постель и платье узников регулярно обрабатывались раствором полыни. А как ты?

– Да уж получше тебя, – скривился Тень, – хотя на счет раствора полыни… правда, что ли, помогает?

– Хочешь убедиться? – Даний гостеприимно подвинулся, уступая край топчана.

Тень на секунду замер.

– Спасибо, – буркнул он, – что за роскошь – самому доставить тебе отличного заложника.

– Эй, ты не забыл? Я без оружия. – Даний поднял ладони с растопыренными пальцами. Рукава шерстяной хламиды сползли, обнажив до локтя сухие руки с толстыми жгутами мускулов.

Тень про себя подивился: у изящного Дания были руки гребца.

– Это еще ничего не значит, – ответил он, – даже если бы ты разделся догола, я бы не был ни в чем уверен.

– О-о, как ты заговорил, – Даний добродушно рассмеялся, – вижу, пять недель на троне Акры пошли на пользу. Ты пока еще не равен мне, но разговаривать с тобой уже интересно. Тогда тем более – присядь. Даю слово, не трону. Моему слову ты веришь?

– Я верю своему мечу, – отозвался Тень и сошел вниз, – а больше никому и ничему. Этот город лжив. Лжет земля под ногами, лжет море, лжет даже воздух – он упоительно сладок, но в нем разлит яд. Я плохо сплю, – неожиданно для себя признался он.

– Это не воздух, – серьезно сказал Даний, взгляд его стал сочувствующим – это бремя власти. Я почти не спал пятнадцать лет.

– Как же ты выдержал? – изумился Тень.

– Отдавая. Постепенно отдавая от бремени власти тем, кто мог нести. Не тем, кто хотел – это важно! Тем – кто мог.

– И что у тебя осталось?

– Теперь, здесь – не так уж много. Но, чтобы помочь тебе, думаю, хватит.

– Помочь мне? – вытаращился Тень. – С чего ты взял, что я пришел просить о помощи?

– С того, что ты пришел.

– И ты готов помочь своему тюремщику? – недоверчиво хмыкнул Тень.

– Ну должен же я хоть как-то отблагодарить человека, который дал мне возможность наконец выспаться. – Даний не издевался. Похоже, он, действительно был настроен доброжелательно.

– Я все еще могу приказать тебя убить.

– Я знаю. Но пока ты не отдал такого приказа. Хоть и не без колебаний.

– Откуда ты знаешь?

– Я жив, – просто ответил бывший правитель и мягко подтолкнул Тень, – я тебя слушаю.

– Городская казна… наполняется медленнее, чем мне бы хотелось, – сказал Тень.

– Точнее она пуста.

Тень вскинул голову. Но последние лучи заката погасли, и камера погрузилась во тьму. Ламп узникам не полагалось.

Странным образом, не видя сухого, насмешливого лица Дания, говорить стало легче.

– Ты попал в точку, – признался Тень, – казна пуста. Хотя я принял меры. Сначала втрое увеличил налог на прибыль, потом запретил вывоз денег из города.

Темнота ответила тихим смехом.

– Когда-то я пытался сделать то же самое. Как все же похожи людские глупости!

…Я получил Акру разоренной войной с кочевниками и, войдя в хранилище и увидев вынесенные двери и пустоту, я сел и заплакал. Честное слово, я сидел на полу и размазывал сопли, как ребенок. Хорошо – никто не видел, иначе какой я после этого был бы правитель? Потом, конечно, я взял себя в руки и твердым шагом пошел во дворец, чтобы сделать огромную глупость. К несчастью, меня никто не остановил. Может быть, никто и не знал, что нужно делать. Тут было… плохо. Не то слово. На улицах толпились люди и требовали хлеба. Им было нечего есть: поля сожжены, а крестьяне угнаны в рабство или убиты. Дома разрушены. Я думал, хорошо, что тепло. Потом оказалось – плохо. Не на что похоронить убитых, их тела так и лежали во дворах и над ними уже начали клубиться мухи. Запахло эпидемией. А оба лекаря лежат так же, со вспоротыми животами и тоже с мухами!

– И что ты сделал? – спросил Тень, завороженный помимо воли.

– Сделал? Я же говорю, глупость. И эта глупость стоила жизни многим. Особенно старикам. Но этот город простил мне их жизни, за что я и по сей день перед ним в неоплатном долгу. И если он захочет взять долг моей головой – я готов платить. Это будет только справедливо.

Даний замолчал. Ненадолго. Потом заговорил снова. Слова просились наружу. Он не хвастался и не каялся, он просто разворачивал свою жизнь, как свиток: