— Сэр?

— Да, хорошо. Я перезвоню, — сказал Эрни. Он прервал связь и опрометью бросился прочь из будки, оставив мелочь на полу неподобранной. Несколько людей повернули головы в его сторону и, равнодушно оглядев, снова нагнулись к своим тарелкам.

— Пицца готова, — сказал кассир. Эрни посмотрел на часы и увидел, что пробыл в будке больше двадцати минут. Его лицо было сплошь потным. Руки дрожали. Ноги были как ватные — он их почти не чувствовал.

Он заплатил за пиццу и чуть не выронил бумажник, когда засовывал в него три доллара сдачи.

— С тобой все в порядке? — спросил кассир. — Ты выглядишь немного нездоровым.

— Все в порядке, — проговорил Эрни. Ему казалось, что его вот-вот вытошнит. Он схватил белый пакет с надписью «ДЖИНО», в который была упакована пицца, и выбежал на освежающий ночной холод. Небо расчистилось от последних облаков, и звезды на нем сверкали, как отшлифованные бриллианты. Он немного постоял, глядя сначала на звезды, а потом на Кристину, преданно поджидавшую его на противоположной стороне улицы.

«Она никогда не станет ссориться или жаловаться, — подумал Эрни. — Она никогда не будет ничего требовать. В нее в любое время можно было забраться и отдохнуть на ее мягкой обивке. Она никогда не предаст. Она… она…»

Она любила его.

Да, он ощущал, что это было так. Точно так же, как то, что Лебэй не продал бы ее никому другому ни за двести пятьдесят, ни даже за две тысячи долларов. Она стояла там и поджидала нужного ей водителя. Такого, который…

Который любил бы ее одну, — прошептал ему какой-то внутренний голос.

Да. Это было так. Именно так.

Эрни стоял, забыв о белом пакете в его руках, из которого поднимался белый и ароматный, но не замечаемый им пар. Он не отрываясь смотрел на Кристину. О да, он любил и ненавидел ее, он нуждался в ней и нуждался в том, чтобы бежать от нее, она принадлежала ему, и он принадлежал ей, и…

(я нарекаю вас мужем и женой и соединяю вас, дабы с этого дня вы были вместе, пока смерть не разлучит вас)

Но хуже всего был ужас, леденящий и цепенящий ужас того, что… что…

(как в ту ночь ты поранил себе спину, Эрни? после того, как Бадди Реппертон и его дружки искорежили ее? как ты ее поранил, если должен все время носить этот вонючий пояс? как ты поранил спину?)

Его память вдруг начала проясняться, и он со всех ног кинулся к Кристине, чтобы забраться в нее прежде, чем вспомнит все и сойдет с ума.

Он бежал к Кристине, убегая от своего смятения; он бежал к ней, потому что не мог вынести даже части своих чувств и ему нужен был отдых или хотя бы маленькая передышка; он бежал к ней, чтобы избежать ужаса того, что произошло с ним; он бежал к ней, как жених бежит туда, где его невеста стоит и ожидает его.

Он бежал потому, что внутри Кристины ни одна из этих вещей не имела значения — ни его мать, ни его отец, ни Ли, ни Дэннис, ни то, что он сделал со своей спиной, когда в ту ночь все ушли, а он поставил трансмиссию полностью разрушенного «плимута» в нейтральное положение и толкал машину, толкал до тех пор, пока она не сдвинулась с места на своих спущенных шинах, пока он выкатил ее за дверь, на холодный двор, заваленный обломками автомобилей, и начал толкать ее по кругу — один круг, другой, третий, пока у него не стали отниматься руки и ноги, а сердце не начало стучать, как у загнанной лошади, и спина не начала молить о пощаде; но он продолжал толкать ее дальше и дальше вперед, а милеометр внутри машины медленно крутился и крутился, и в пятидесяти футах, оставшихся до двери гаража, у него что-то лопнуло в спине, отозвавшись горячей и разгорающейся болью во всем теле, но он все равно толкал ее и толкал онемевшими руками, и она еле-еле ползла на своих спущенных шинах, пока вдруг…

Он добежал до Кристины, рванул дверцу и, задыхаясь, бросился внутрь. Пицца упала на пол. Он подобрал ее и откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как его дрожащее тело понемногу успокаивалось. Затем прикоснулся к рулю, рука соскользнула вниз и нащупала ее сокровенную щель. Он снял одну перчатку и полез в карман за ключами. За ключами Лебэя.

Он все еще мог вспомнить, что случилось той ночью, но это уже не казалось ему ужасным; сейчас, сидя за рулевым колесом Кристины, он скорее считал это восхитительным.

Это было чудом.

Он вспомнил, как внезапно толкать машину стало легче, потому что ее шины каким-то волшебным образом склеились без единого шва и приняли каменно упругую форму. Разбитое стекло стало появляться ниоткуда, вырастая из осколков, трещины между которыми исчезали со слабым звоном. Вмятины выпрямились, дыры в корпусе исчезли, и затем Кристина была в полном порядке.

Что же в этом было ужасного?

«Ничего», — произнес чей-то голос.

Он повернул голову. На пассажирском сиденье в двубортном черном костюме, в белой сорочке с голубым галстуком сидел Ролланд Д. Лебэй. На его груди висел целый ряд медалей — Эрни догадался, что на похоронах они лежали на подушечке рядом с могилой. Это был Ролланд Д. Лебэй, но только выглядел он гораздо более молодым и подтянутым.