ни возьмись, является постоянная покровительница Париса Афродита, которая

развязывает упомянутый ремень, так что в руках Менелая остается пустой шлем, и он со

злостью бросает его к ахейцам, а те [264] поднимают его с земли. Менелай бросается

вновь на Париса, желая поразить его своим медным копьем.

Но тут случается чудо. Афродита напускает целое облако на место поединка, и под

прикрытием этого облака она очень легко уносит Париса в Трою (340-381). А Менелай

начинает бесплодно рыскать по полю, как разъяренный зверь, в поисках побежденного им

Париса. И когда ничего из этого не выходит, то Агамемнон объявляет Менелая

победителем, и ахейцы соглашаются требовать у троянцев выдачи Елены и выкупа за

похищенное некогда Парисом богатство Менелая (449-461).

Вот наилучший образец тех картин военного быта, которые мы находим у Гомера.

Все принципы эпического стиля воплощены здесь с наибольшей силой: и зависимость

человека от богов, т. е. примат общего над индивидуальным, и отсутствие изображения

душевных переживаний, и замена этих последних пластикой вещей, и подробнейшая

обстоятельность, рассказа, и монументальность поединка героев. Здесь дана и столь

частая у Гомера юмористика: победитель Менелай остается ни с чем, а побежденный

Парис переносится богиней в Трою, да и притом не только в Трою, но прямо в спальню к

Елене (что специально и весьма выразительно подчеркивается в стихах 382-448). К этому

надо прибавить и откровенное религиозное свободомыслие, которое проявляет Менелай

по адресу Зевса и которое возможно было только в период разложения общинно-родовых

отношений, накануне светской цивилизации.

Нет надобности говорить о других поединках, которые находим в «Илиаде». В

поединках Диомеда и Главка (VI, 119-236) или Аякса и Гектора (VII, 54-312) тоже много

торжественности, много наивности и много юмористики, потому что начинаются они из-

за больших целей, но кончаются опять-таки ничем. Точно так же и анализ больших боев у

Гомера свидетельствует об его неизменном эпическом стиле и эпическом мировоззрении.

б) Мирный быт. Быт этот знают обыкновенно больше всего другого из Гомера. Но

все же следует подчеркнуть, что и здесь эпический стиль Гомера вполне налицо и дает

себя чувствовать буквально в каждой строке. Несомненно, Гомер и здесь эпически

любуется насвою художественную действительность – в таких, например, сценах, как

встреча Ахилла и Приама (Ил., XXIV, 469-694), в знаменитом прощании Гектора с

Андромахой (VI, 390-502), в отношениях Одиссея с свинопасом Евмеем и ключницей

Евриклеей (Од., XIX, 467-475). Вспомним отношение его к старой собаке (XVII, 290-305),

стремление Одиссея на родину, например, у Калипсо (VII, 255-260).

С большим вниманием всегда отмечает Гомер и супружеские и вообще любовные

отношения – Зевса и Геры (Ил., XIV, 153-353), Афродиты и Ареса (Од., VIII, 266-369),

Париса и Елены (Ил., III, 428-448), Одиссея и Пенелопы (например, сцена в кладовой, Од.,

XXI, 42-58). [265]

Гомер очень любит подчеркивать супружеские отношения после примирения – Зевс

(Ил., I, 611) «почил, и при нем златотронная Гера». Когда Афродита перенесла Париса,

после его неудачного поединка с Менелаем, в спальню Елены (III, 448), «рядом друг с

другом они улеглись на кровати сверленой». Алкиной (Од., VII, 347) с наступлением ночи

«в покоях высокого дома улегся, где с госпожою супругой делил и постель он»; Одиссей и

Пенелопа, после долгой разлуки (XXIII, 296), «с радостью воспользовались своей старой

кроватью»; о Кирке Одиссей говорит (X, 347): «Я немедля взошел на прекрасное ложе

Цирцеи» (да, впрочем, это было придумано самим Гермесом, X, 297); даже Ахиллу среди

его боев и скорбей по умершем Патрокле не мешает его (Ил., XXIV, 676)

«румяноланитная» Брисеида. У нимфы Калипсо Одиссей прожил, хотя и против своей

воли, целых семь лет в ее глубокой и таинственной пещере; и даже когда он собирается

домой к верной супруге, о которой он плакал, он еще раз проводит ночь с своей

обворожительной хозяйкой-нимфой (Од., V, 225-227):

А солнце зашло, и сумрак спустился.