Писистрат (IV, 158 сл.). Впрочем, эта застенчивость нисколько не помешала Телемаху

весьма вежливым способом заставить Менелая вместо одного подарка (трех лошадей с

колесницей и чаши) дать ему совсем другой подарок, более ему нужный (серебряный

кратер, 587-619). [260]

Женщины в «Одиссее» настолько изображены живо и выразительно, что один

английский исследователь8) даже предполагал, что «Одиссея» написана женщиной.

Испуганные служанки Навсикаи бегут на край мыса, где их легче всего можно было бы

поймать (VI, 138). Навсикая выходит навстречу неведомому чужестранцу в сознании того,

что ее красота и ее положение царской дочери вполне ее защитят. И она не ошиблась.

Одиссей, как известно, весьма высоко оценил ее красоту. И когда она говорит о

желательности для себя именно такого супруга, как Одиссей, то всем ясно, а может быть,

и ей самой, что она именно самого Одиссея хотела бы иметь своим мужем (344 сл.). Такая

же жизненность и реализм и такая же сознательная заинтересованность в своих делах

сквозит и в отношении Евриклеи к своему воспитаннику Телемаху (I, 439, XVIII, 22),

равно как и в ее сообщении Пенелопе о прибытии Одиссея и об избиении женихов (XXIII,

5-31), сообщении, в котором волнение Евриклеи доходит даже до искажения речи (XXIII,

28).

Кауэр (указ. соч., 601) говорит, что даже такой стандартный прием у Гомера, как

швыряние разными предметами в Одиссея в сценах с разъяренными женихами, отнюдь не

является простым повторением одного и того же мотива или пустым, психологически не

обоснованным стандартом. Разозленный Антиной швыряет в Одиссея скамейкой (Од.,

XVI, 458-465), попадает ему в плечо, и тот остается неподвижным как скала, затаивши

злую мысль. Евримах, тоже взбешенный поведением Одиссея, опять швыряет в него

скамейку, причем тот отклоняется, и скамейка попадает в Амфинома, который с глухим

стоном падает навзничь (XVIII, 394-398). Ктесипп, богатейший претендент на руку

Пенелопы, с злобной иронией швыряет коровью ногу в Одиссея, но попадает в стену,

вызывая у Одиссея тайную насмешливую улыбку (XX, 299-302). Во всех этих трех

случаях совершенно разная мотивировка одного и того же приема, совершенно разная

картина и весьма различный результат. Эпический стандарт оказался здесь воплощенным

в три совершенно самостоятельных художественных образа.

Превратившись в нищего, Одиссей ведет себя отнюдь не как-нибудь однообразно и

схематично, но в связи с каждым положением неожиданно разнообразно. Сначала он

вроде настоящего нищего протягивает руку во дворце за подаянием (XVII, 365-368) и

униженно выпрашивает хлеба у Антиноя (415-418). Но уже в сцене с подлинным нищим

Иром сразу видно, что Одиссей вовсе не нищий, а кто-то совсем другой. Что же касается

его разговора с нахальной служанкой Меланфо (ХIV, 70-88), то тут у Одиссея уже нет

ничего униженного, а довольно властный и гордый тон. В сцене же с Евримахом (XIX,

351-386) в Одиссее-нищем уже сквозит царское достоинство, и его речь от строки к строке

становится все более и более в этом смысле выразительной.

Кауэр в своей работе о Гомере, как об авторе характеристик, заметил, что женихи в

«Одиссее» вовсе не представляют собой сплошной и безличной массы. Тут мы находим

грубого Антиноя, лицемерного Енримаха, выскочку Ктесиппа, вежливого и любезного

Амфинома (которого Одиссей охотно бы пощадил, Од., XVIII, 125-128), слабого Леода

(умоляющего о пощаде со ссылкой на свое приличное поведение и жречество, XXII, 310-

310).

Диомед после первого же упрека Агамемнона в бездействии (Ил., IV, 368-400),

несмотря на обидные и несправедливые слова своего начальника, тотчас же начинает

военные действия (419-421), обнаруживая тем самым полное отсутствие мелочности и

героическое благородство. Когда троянцы подошли к кораблям иАгамемнон был готов уже

бежать (XIV, 64-81), Диомед был среди тех, которые призывали оставаться на месте

сражения и только предлагал заменить раненых бойцов теми, кто еще не был в бою (129-

132). Что же касается его безграничного [261] мужества и храбрости (Ил., V) и его