гораздо больше, чем метонимия, что это есть воскрешение страшных воспоминаний о

диком прошлом, когда действительно демон войны не отличался от самой войны и когда

само сражение понималось как дикое демоническое предприятие, а может быть, даже и

священнодействие. Для нас это, несомненно, хтонический корень олимпийской

мифологии, потому что эта последняя в лице Зевса в крайне резких выражениях осуждает

всю эту дикость войны для войны (V, 889-898). [294]

Очень интересен эпитет Ареса alloprosallos (V, 831, 889), что значит «перебежчик»

или, лучше сказать, «переметник». Мыслится, что во время сражения Арес все время

перебегает с одной стороны на другую, поддерживая ту, которая ослабевает, т. е. воюя ради

самой войны. Арес окружен у Гомера тоже страшными демонами: Деймосом – Ужасом,

Фобосом – Страхом и Эридой – Распрей (IV, 439 сл.), кровавой Энио (V, 592), Кидоймосом

– Смятением и Керой, демоном смерти (XVIII, 535). Когда говорится о сверкании глаз у

разъяренного Гектора, то эти глаза сравниваются и с Горгоной, и с Аресом (VIII, 349), т. е.

глаза Ареса и Горгоны мыслятся одинаковыми. Он не только «могучий» (XIII, 5), но и

«ужасный» (XVII, 210 сл.) (XIII, 521 – deinos, XVIII, 209 – stygeros). Он безумствует» (Од.,

XI, 537), он – человекоубийца (Ил., V, 31, 455, VIII, 348) и «потрясатель народов» (XVII,

398). Когда Ареса ранит разъяренный Диомед, он вопит, как 9 или 10 тысяч воинов, и

вместе с тучами взлетает на Олимп (V, 859-867). А когда Афина ранила его камнем в шею,

и, зазвеневши своими доспехами, Арес повалился на землю, он занял целых семь плефров

(плефр – 325 метров). Хтонический облик Ареса ясен. Олимпийская переработка заметна

здесь меньше всего. Кроме того, что он сын Зевса, он еще любовник Афродиты, которая

помогает ему на поле сражения. Да и сила его мыслится не такой уж необоримой: его

связали, например, Алоады, От и Эфиальт и продержали в бочке 13 месяцев, так что там

он и погиб бы, если бы его не спас Гермес (V, 388-391), – тоже хтонический мотив,

поскольку нехтонические олимпийские боги мыслятся уже бессмертными.

г) Гефест, Афродита, Гермес. Прежде чем стать богом кузнечного дела и вообще

богом огня, Гефест, конечно, сам был огнем. И поэтому метонимия Гефест-огонь тоже

отнюдь не просто метонимия, но реминисценция давно прошедших времен фетишизма.

«Пламя Гефеста» (Ил., IX, 467 сл. и Од., XXIV, 71) тоже говорит не просто о

принадлежности огня Гефесту, но скорее о тождестве огня и Гефеста как в выражениях

«битва Ареса», «волны Амфитриты». В «Илиаде», II, 426 вместо «поджаривания мяса на

огне» прямо говорится о поджаривании на Гефесте. Это чистейший фетишизм.

Но и с переходом на ступень анимизма Гефест тоже не очень долгое время, если

вообще не на все времена, остался полухтоническим существом. Уже самое рождение

Гефеста мыслилось не вполне нормальным. Гесиод в своей «Теогонии» (927 сл.) говорит о

том, что Гера родила его без участия Зевса в отместку за то, что он без нее родил Афину

Палладу. Здесь, несомненно, какая-то особая мифическая концепция вроде той, по которой

эта же Гера рождает (Гом. гимн. II) Тифона, после простого ударения ладонью по земле.

Правда, у Гомера Гефест уже сын Зевса и Геры. И об этом говорится много раз. Но следы

какого-то особого происхождения Гефеста ясно видны в его [295] собственном рассказе о

том, что Гера испугалась при его появлении на свет его уродства и, стыдясь его хромоты,

сбросила его с неба на землю, где его подобрали Фетида и Евринома и поместили в

глубокой пещере Океана (Ил., XVIII, 394-405). По другой версии сам Зевс, схвативши

Гефеста за ногу, сбросил его с Олимпа на Лемнос за его вмешательство в родительские

дела, и на Лемносе он был принят некими синтийцами (I, 586-594). Все это, и его

рождение, и его уродство, и его сбрасывание с неба, является несомненным хтонизмом и

противоречит строгому героическому образу олимпийцев.

Афродита у Гомера наименее хтонична. Она даже несет на себе черты не просто