и обширный филологический аппарат, вскрывающие эту философскую роль гомеровской

мифологии в античности. Указанный автор различает три основных типа интерпретации

Гомера у греческих мыслителей: физический, или натурфилософский; этический, или

психологический; мистико-символический. Изучение труда Бюффьера наглядно

обнаруживает всю обширность гомеровской мифологии и ее неисчерпаемость для

греческой мысли. Но, конечно, мы не можем здесь входить в какие-нибудь подробности, а

можем только отослать читателя к этому ценнейшему и обстоятельнейшему труду

Бюффьера.

12. Судьба как эстетическая идея. Перейдем к последнему завершению

художественной действительности у Гомера, а именно к судьбе, поскольку другие этапы

мироздания: люди и боги – уже рассмотрены.

Воззрения Гомера на судьбу должны рассматриваться так, чтобы это было связано с

гомеровским творчеством, а это значит прежде всего с гомеровским стилем. И

действительно, подходя к судьбе у Гомера с эстетической точки зрения, мы находим здесь

некоторого рода самостоятельный предмет и притом весьма оригинальный, который хотя,

конечно, и связан с предметом истории религии, но все же имеет свое собственное,

самостоятельное и вполне оригинальное значение.

Отдельная личность в эпическую эпоху подчинена родовой общине и не обладает

настолько самостоятельным мышлением, чтобы устанавливать какие-нибудь научные

закономерности в природе и обществе, кроме тех общинно-родовых закономерностей,

которые подсказываются общественным бытием такой личности.

Природа и общество являются для нее одушевленным целым, организованным на

манер родовой общины. Все происходящее [331] в природе и обществе трактуется здесь

как необходимое, как абсолютное. Самое большое, на что способно эпическое мышление,

это объяснить все происходящее воздействием богов. Но почему боги действуют так, а не

иначе, тоже никому не известно.

В результате получается, что эпическое мышление имеет перед собою

одушевленный мир, весьма богатую и красочную жизнь природы и общества,

замечательную пластику всей художественной действительности, а с другой стороны,

эпическое мышление, неспособное разобраться в закономерностях природы и общества и

трактующее их вместе с богами как непререкаемый абсолют, по самой своей сущности не

может обойтись без понятий судьбы, потому что судьба-то и является здесь последней

инстанцией, все объясняющей и создающей для всего окончательную закономерность.

Устанавливать научные законы природы и общества человек общинно-родовой эпохи

не может. Однако потребность объяснять происходящее всегда была свойственна человеку,

начиная с первых проблесков его разумного сознания. Но как же объяснить происходящее

в природе и обществе, если общинно-родовое сознание считает родовую общину чем-то

наиболее понятным и наиболее объясняющим и если отнесение этой родовой общины ко

всей природе и ко всему миру превращает то и другое в некую универсально-мировую

родовую общину, т. е. в мифологию, и в своих объяснениях никуда дальше не идет? Как

объяснить извержение вулкана, огромное и гибельное наводнение, неожиданное

землетрясение, нападение соседней враждебной общины? Как объяснить рождение

живого существа или его смерть? Самое большее, что может тут сказать эпическое

мышление, это одушевить все происходящее и объяснить его как результат воздействия

богов или демонов. Но анархия всего происходящего этим не объясняется; и полная

неожиданность бесконечных событий и катастроф вопиет о каком-то еще другом

объяснении, т. к. даже тогдашнему сознанию вполне ясно, что одного мифического

олицетворения действующего вулкана в виде Тифона совершенно недостаточно и что сам

Тифон находится под действием каких-то еще более глубоких и уже совершенно

неизвестных сил.

Итак, строгий эпический стиль не может обойтись без понятия темной и безликой,

совершенно неведомой, но в то же время решительно всякую вещь определяющей судьбы.