То, что Гера во время клятвы касается одной рукой земли, а другой моря, и все подобные

хтонические титано-киклопические образы у Гомера, если принять во внимание его стиль,

всегда комичны. Таким образом, анализ рудиментов у Гомера совпадает с анализом стиля

Гомера. Да иначе и не может быть, если только мы подходим к гомеровским поэмам как к

художественным произведениям.

Далее, обратим внимание на то понятие, которое у Нестле занимает первое место.

Это понятие бурлеска.

Стиль бурлеска в античности все возвышенное изображает как низменное, но

изображает не просто для балаганного смеха, а так, что возвышенное продолжает

оставаться предметом веры и всяких серьезных чувствований.

Нам очень трудно представить себе таких богов, которые одновременно являются и

богами и комическими персонажами.

Гомер – это как раз такая ступень религии и мифологии, когда религия и мифология

в буквальном смысле слова тождественны бурлеком. То, что В. Нестле проводит эту

линию так уверенно и обстоятельно, это его большая заслуга.

Далее, подвергая анализу основные тексты о богах в стиле бурлеска, он дает и их

сводку. Вот она: 1. Ил., I, 531-611 (сцена на Олимпе с Гефестом); 2. XIV, 153-360

(«Обольщение Зевса»); 3. XV, 1-148 (пробуждение Зевса, собрание богов); 4. XVIII, 369-

617 (поведение Гефеста в связи с приготовлением оружия для Ахилла); 5. XXI, 385-514

(вторая битва богов); 6. Од., IV, 351-570 (история с Протеем); 7. VIII, 266-369 (история с

Аресом и Афродитой); 8. XII, 374-390 (жалоба Гелиоса в связи с умерщвлением его коров).

Это более или менее обширные отрывки гомеровских поэм в стиле бурлеска. Если же

начать учитывать все отдельные мелкие намеки, выражения и образы у Гомера в стиле

бурлеска, то эти тексты даже трудно было бы перечислить.

К этому заметим, что бурлеск, ирония и юмор отнюдь не уменьшают трагического

значения обеих гомеровских поэм. Платон и Аристотель, видевшие в Гомере настоящего

трагического поэта, были совершенно правы. Как мы уже сказали, юмор у Гомера

замечательным образом совмещается с трагедией. Последние три песни «Илиады» и

последние четыре песни «Одиссеи» – это безусловно трагедия, пусть не в смысле

законченного жанра, т. е. не в смысле употребления хоров, монодий и диалогов, но зато в

смысле самой категории трагизма.

Наконец, В. Нестле хорошо показывает тот органический [326] переход, который

совершается в греческой литературе от Гомера к комедии. Обычно все хорошо знают,

насколько много черпала сюжетов из эпоса греческая трагедия. Но совершенно никто не

говорит, как тесно связана с эпосом также и греческая комедия. На самом же деле, если мы

непредубежденно подойдем к самим источникам, то окажется, что известный, но плохо,

дошедший до нас сицилийский комедиограф V в. до н. э. Эпихарм постоянно пользуется

древними мифами для своих комедий. Так, мы находим у него комедии «Вакханки»,

«Дионисы», «Брак Гебы», «Бусирис», «Геракл у Фола», «Геракл против пояса»; в

частности, из гомеровского эпоса (отчасти, может быть, из цикла) Эпихарм взял сюжет для

своих комедий «Троянцы», «Филоктет», «Одиссей-перебежчик», «Одиссей, потерпевший

кораблекрушение», «Киклоп», «Сирены». Такие сцены у Гомера, как с нищим Иром,

являются прямым звеном между старым и строгим героическим эпосом и эпихармовской

комедией. Другим таким звеном были целые пародийные поэмы, тоже хорошо нам

известные, но, кроме «Войны мышей и лягушек», слишком плохо сохранившиеся.

Пародийная поэма о дураке Маргите, о битве пауков, о битве журавлей, о битве скворцов

и др. уже приближается к Гиппонакту и Архилоху, причем не только по содержанию, но

даже и по форме, включая в себя иной раз, кроме гекзаметров, также и ямбические стихи.

Гиппонакт, например, прямо пародирует начало «Одиссеи» (frg. 77 D) и занимается Ресом

(frg. 41), называет Гермеса товарищем воров (frg. 4).

Таким образом, невозможно ставить какую-то непреодолимую преграду между